Я не мог быть ее любовником. (Tatyanawriter)

 

Я не мог быть ее любовником. Не мог, а так хотел этого. Хотел, чтобы она почувствовала на себе теплую тяжесть моего тела, хотел, чтобы она завывала в моих объятиях, хотел запустить пальцы в шелк этих волос, впиться поцелуем в лебединую шею… Я не мог этого сделать. Я не имел на это права.

Я был никто – рабочий класс, заурядная личность с обыкновенной внешностью. Даже имя у меня было обыкновенное. Каждое утро в засаленной робе или комбинезоне, зимой -  в старой телогрейке и ушанке я проходил мимо дверей ее квартиры, останавливался на секунду и шел дальше. Конечно, сквозь двойные двери не мог проникнуть звук ее сонного дыхания, но мне порой казалось, что я слышу, как она томно шелестит атласными простынями, разметав по подушке волосы цвета осенних листьев. Я никогда не видел ни ее атласных простыней, ни волос на подушке. Я просто мечтал. В обед, возвращаясь с работы, я иногда встречал ее на лестнице, и тут же наш подъезд преображался. Потолок с темными пятнами сверкал алмазными искрами, по заплеванным ступенькам катились изумруды, стуча в такт ее шпилькам. Она сбегала вниз, окатывая дурманом своих духов, придерживая подол своей шубки или пальто, и волосы обрамляли ее совершенное лицо как дорогая рама. Чаще всего она равнодушно скользила мимо, иногда торопливо кивала. И очень редко, примерно раза три за все время, задевала меня рукавом. Тогда мне предстояла ночь, полная болезненно-сладких мыслей, судорожных метаний по большой деревянной кровати – единственной приличной вещи в моей квартире, доставшейся мне от бабушки, бесполезной беготни с балкона на кухню – за папиросой или холодным чаем. К утру меня душили тяжелые слезы, раздирала злость на весь свет, на судьбу, на себя и на нее. Я даже не пытался размышлять, подходит ли моя угрюмая 30-летняя серость к ее сияющим 19-ти годам. Мои стоптанные шаркающие тапки и вытянутые в коленях тренировочные к ее модельным сапожкам и ослепительным нарядам. Моя ссутуленная костистая худоба к мраморным изгибам, затянутым в лайкру и шелк. Что мог я предложить ей? Маленькую квартирку с выцветшими обоями и грязной плитой? Деревянную бабушкину кровать? Я не смел.

Любил ли я ее? Да всех красивых слов в мире не хватит, чтобы описать, как я доказывал бы свою любовь. Всех красивых слов не хватит, это правда, но хватило бы у меня решимости и умения воплотить их на деле? Я не был образован, умен, не умел говорить комплименты, красивые постельные сцены видел только по телевизору. Я не был уверен в себе. Как бы я посмел дотронуться до нее?

У нее были друзья. Так, пацаны еще, но я ненавидел их. Всех и каждого в отдельности. Они периодически менялись, примерно раз в полгода но все как один приезжали за ней на дорогих машинах. Иногда, думаю, когда родители были в отъезде, оставались ночевать. Тогда я не спал, дожидаясь глухой ночи, а потом выходил во двор и портил очередную иномарку: протыкал колеса, вырезал алмазом дыры в лобовых стеклах, отламывал эмблемы от капотов. Истошно выла сигнализация, а я спасался бегством в соседнем дворе, прятался под кустами или в подвале. Мне не было страшно…ну разве что совсем  чуть-чуть: ревность и злость подстегивали меня. Меня ни разу не поймали. К тому же ее друзья были субтильными – наверное, она не любила «качков». По крайней мере я ни одного не видел. Потом возвращался домой и не спал до рассвета. Я не мог спать, представляя, что там творится за двойными дверями на атласных простынях. От этих мыслей просто плавились мозги, скрежетали зубы и с хрустом сжимались кулаки. Я не мог быть ее любовником. А они могли. 

Однажды, поздним вечером, во время визита ее очередного приятеля я сидел на лавочке возле подъезда. Я рассматривал очередную иномарку - красивую, даже в кино таких ни разу не видел - и прикидывал, что с ней сделаю. Мне не было ее жалко - все равно не моя, и никогда у меня такой не будет. В это время из подъезда вышел ее парень и направился через двор к освещенному павильону. Не знаю, что у них там закончилось - выпивка, закуска, а может и что другое. Сквозь стеклянные стены мне хорошо было видно, что он брал: шампанское и какие-то пакетики. А я сидел в темноте и не знал, что делать. Я пялился, то на эту блестящую иномарку, то на пацана в павильоне. Я просто сидел и ждал. И когда он подошел к подъезду загруженный бутылками и едой, я просто заступил ему дорогу и в темноте он наткнулся на меня. Он вздрогнул, но бутылок не выпустил, а потом извинился и попытался обойти меня. В темноте его можно было бы принять за девчонку, и это чуть было не остановило меня. Но я вовремя вспомнил про атласные простыни и все кусочки мозаики встали на свои места. Я схватил его за воротник, тряхнул, и он дернулся, все еще прижимая к себе шампанское. Хотелось сказать ему что-нибудь, но я не знал, что именно. Тогда я швырнул его о стену и бутылки падали на асфальт, заливая нам ботинки шипящим вином. Надо же, в моих старых ботинках хлюпало шампанское…

 Я бил его о стену, пока он не перестал шевелиться. Я не мог допустить, чтобы он пил с ней. Я не мог допустить, чтобы он прикасался к ней. Руки мои были в его крови, а ноги - в его шампанском. Потом я оттащил его к его же собственной машине и уложил на капот. Я не боялся, что меня поймают. До этого ведь не ловили, так почему сейчас должны? Фонари в нашем дворе отродясь не горели, поэтому из окон ничего не было видно. Он был жив, я знаю это точно; я ведь не убийца какой-нибудь. Нужно было еще испортить иномарку, но я устал, поэтому просто ушел. И проходя мимо ее квартиры, я с замиранием сердца представлял, как она меряет шагами комнату, ожидая своего парня, и гадает, куда он запропастился.

Самое обидное было то, что я не знал, как ее зовут. За столько лет я не смог узнать ее имя. Я не знал, как называть ее в своих мечтах, а ласковых прозвищ я тоже не знал.

Я не мог быть ее любовником. Не мог, а так хотел этого.