Когда хоронили Генриха Бёлля.

Я чи­тал его так же, как читал романы Вольфганга Кеппена, Арно Шмидта, с любопытством, в поисках собственного языка. На­верное, ему даже больше, чем мне, было отвратительно то, оз­наменованное успешным беспамятством, десятилетие, которое единым строем прошли Конрад Аденауэр, занимавшийся “арие- зацией” еврейских банков Ганс Йозеф Абс и комментатор расо­вых законов Ганс Глобке. Позже Бёлль стал для меня образцом писателя, который открыто высказывает свое мнение “за” или “против”, который при необходимости откладывал рукопись в сторону, чтобы выйти со страстной речью в публичное про­странство, где в лицо ему всегда дул встречный ветер. Люби­мый, а за рубежом даже высоко чтимый, он давал многим чита­телям и слушателям жизненные ориентиры и представления о свободе, которая не ограничивается свободным рынком. По­этому его так ненавидела шайка политиков и их клакеров вплоть до самой смерти 16 июля 1985 года.

Лето, отпускной сезон. Как это нередко бывает с печаль­ными событиями, когда до нас дошла весть о кончине Бёлля, возникла ситуация, не лишенная комизма. Мы с женой нахо­дились на юге Португалии, куда всегда уезжаем в эту пору, чтобы побыть вдалеке от отечества; мне пришлось позаимст­вовать у знакомого галериста черный костюм, который был мне слишком велик и из-за своей мешковатости был едва ли способен выглядеть прилично.

Билет до Кёльна удалось достать быстро. Томас Коста из издательства “Бунд-Ферлаг”, выпускавшего журнал L-80”, уч-

© Борис Хлебников. Перевод, 2017


редителями которого являлись Генрих Бёлль, Карола Штерн и я, а редактором считался Йохано Штрассер, забрал меня из аэропорта. Насколько я помню, панихида состоялась в церк- ви, но не по обычному католическому обряду, хотя вел ее свя­щенник. Он говорил скорее как друг, во всяком случае, не произнес проповедь с упоминанием небес или ада.

Бёлль позаботился об этом заранее. В семидесятые годы он вместе с женой Аннемари вышел из церкви как “корпорации публичного права”, продолжая хранить верность католической вере. Он был против официальной церкви, презирал ее и ее ма- хинации. Поэтому считать его левым католиком, как это обыч­но делалось тогда, было своего рода преуменьшением; он пони- jмал христианский образ жизни гораздо радикальнее, чем просто человек левых взглядов — например, я, — и гораздо сво­боднее, чем это мог позволить тот или иной Папа. Не столько потому, что опыт войны сделал его пацифистом, сколько из-за того, что при всей склонности к полемическим заострениям он считал главной заповедью любовь к ближнему. Сразу за нею сле­довали милость прощения и безусловное сострадание: вещи, давно устаревшие в обществе, где решающую роль все больше играют потребительство и конкурентная борьба.

Все это было очевидно, об этом он говорил во всеуслыша­ние, а вот переживаемые им сомнения вычитывались только в речевом, сюжетном потоке каждой книги, иногда прямо в тек­сте, часто между строк и всегда прикрытые той разновидно­стью юмора, который питается беседами за кухонным столом.

Мне было не слишком трудно еще в юные годы отречься от католической веры и навязываемых ею представлений, а позд­нее объявить о выходе из официальной церкви и об отказе пла­тить церковный налог, поэтому Бёлль с его осознанно еретиче­ски строгим следованием христианским заповедям был особенно близок мне тогда, когда он начинал чихвостить елейных святош. И делал он это с такой истовой верой, что во времена инквизи­ции не миновать бы ему костра. С другой стороны, это было мне чуждо, поскольку я мог вполне обойтись и без веры; неземное ме­ня мало волновало, мне и в земном хватало радостей и печалей.

 


Нас сближало сомнение в существующем политическом устройстве. Мы отвергали тотальные притязания как комму­низма, так и капитализма. Несмотря на все расхождение взглядов между ним, далеким от политических партий, и мной, социал-демократом, мы нашли нечто общее в виде жур­нала, выпуск которого затеяли вместе через цесколько лет после событий 1968 года, того самого, когда советские танки раздавили в Праге последнюю попытку реформировать про­гнивший режим. Журнал
“L-76”, переименованный позднее в