ПОДВИГ ЗАБВЕНИЯ.

 

Все в этом эпиграфе прекрасно: и зубодробительная ритмика (ну-ка, сосчитай­те, например, сколько ударных слогов в первой строке), и мило-архаичное слово «вертеп» в прямом его значении («пещера, полое в земле или горе место, в котором можно человеку или зверю скрываться», по определению Словаря Академии рос­сийской), и раздельное «с роду» (сам Пушкин писал «сроду» слитно, да и исполь­зовал его уже в новом значении «никогда», а не в прежнем — «от рождения»), и наивное упоминание свирепости царя зверей (ну кому из современников Крылова пришло бы в голову уточнять в басне, что заяц — труслив, осел — глуп, а лев — свиреп?). А как вам эта «ласковость» свирепого сытого льва? Он, видите ли, не милостиво, не снисходительно спрашивает, а ласково!

Кстати, во многих изданиях «Капитанской дочки», в том числе, увы, в серии «Литературные памятники», это «с роду» в эпиграфе дается слитно, что, безусловно, стилистически недопустимо.

В этих трех строчках, как в капле воды, отразилась вся литературная эпоха сере­дины осьмнадцатого столетия и вся личность главного ее деятеля — Сумарокова, с его любовью к «низким» жанрам поэзии, с его школярской поэтической техникой, банальностью образов и несколько назойливым дидактизмом. Что и говорить, эпи­граф в высшей степени удачный. Вот только автор этих строк вовсе не Сумароков, а сам Пушкин...

А что мы вообще знаем об этом прославленном при жизни и забытом по смерти поэте и драматурге, грозном сопернике Ломоносова? Спросите среднестатистиче­ского российского интеллигента, не самого необразованного, вполне себе читающе­го (причем не только Донцову), что он помнит из литературы XVIII века? В девяти случаях из десяти прозвучат три фамилии: Тредиаковский, Ломоносов и Державин. Ну, мы вообще помним литературные имена как-то триадами: Пушкин-Лермонтов- Еоголь, Толстой-Достоевский-Тургенев, Белинский-Добролюбов-Чернышевский, Пастернак-Мандельштам-Цветаева (вариант — Ахматова), Маркс-Энгельс-Ленин (хотя эти — не совсем о литературе). Но когда речь заходит о литературе XVIII века, почему-то не вспоминаются с лету ни Кантемир, ни Радищев, ни Фонвизин, ни Сумароков.

И вот что интересно. От Ломоносова-поэта остались в нашей памяти хоть какие-то обрывки строк: «Науки юношей питают.», «Борода предорогая.» и про­чие платоны с невтонами, а из Сумарокова, сколько ни вспоминай, ничего в голову не приходит. А ведь даже из Тредиаковского нет-нет да и всплывет в памяти: то, спасибо Радищеву, озорное огромное стозевное чудище, которое вдобавок еще и «обло», что бы это ни значило, то «императрикс Екатерина, о! Поехала в Царское Село». Это, правда, и вовсе не Василий Кириллыч, но какое нам до этого дело. Да что там Тредиаковский! Из совсем уже забытого и не очень хорошо знавшего русский язык Хемницера — и то вспомнится порой какое-нибудь: «Веревка — вер­вие простое». Вот совсем недавно Ольга Арефьева, замечательная рок-певица и не менее замечательный поэт, напомнила в одной из своих песен, что «веревка — это не просто вервие».

И полный провал у Сумарокова! Добро бы речь шла только о нынешнем веке, так ведь и в прошлом, и в позапрошлом веке все было так же. Пушкин, уж на что знаток поэзии, и тот не смог отыскать у Сумарокова хоть пару ярких строк, при­шлось самому сочинять.

От Сумарокова в русской культурной памяти даже имени-отчества не осталось. Еаврилу Романыча помнят, Михайлу Васильича тоже, даже Василия Кириллыча. Про Сумарокова же не всякий филолог вспомнит, как его звали. Не то Петр, не то, наоборот, Петрович, а может, и Панкратий. Хотя нет, Панкратием, кажется, звали какого-то его родственника. А ведь были времена, когда самым главным, без преу­величения, литературным событием в России было доходившее почти до рукопри­кладства соперничество трех поэтов: Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова.

Но в последние двести лет вряд ли хоть один любитель поэзии замрет в пиити­ческом восторге перед какой-нибудь строчкой Александра Петровича. Не верьте тем литературоведам, которые будут рассказывать вам о неповторимости и своеобразии сумароковского стиха. Нет там никакого своеобразия. Как нет своеобразия в звуке камертона, в чистом листе бумаги и в загрунтованном холсте. Сумароков избежал и ломоносовских взлетов, и тредьяковских падений. Его творчество — воплощенная нормальность (хотя кто-то может назвать это и посредственностью). Он стал тем литературным фоном, на котором только и можно разглядеть своеобразие и непо­вторимость других.

В общем, поэзия Сумарокова забыта, и забыта, кажется, вполне заслуженно. Так может, стоит забыть и самое имя? Что он сделал такого, что бы мы отмечали его трехсотлетний юбилей? Да почти ничего, самую малость: он создал русского читателя. Пока он спорил, не весьма удачно, со своими высокоучеными соперни­ками о теоретических вопросах русского стихосложения, петербургские недоросли уже переписывали друг у друга в заветную тетрадку его немудрящие любовные песенки, чтобы потом блеснуть ими перед девицами. Точь-в-точь как советские школьники переписывали Асадова. Да, стишки были плохонькими, мысли в них — банальными, но ведь для многих они стали первыми шагами к настоящей поэзии.

А еще Сумароков создал первую русскую театральную труппу, лично обучал в ней актеров, писал для них пьесы и сам же их ставил. Между прочим, поми­мо собственных трагедий и комедий перевел-переделал «Еамлета». В нынешнем общественном мнении роль отца русского национального театра почему-то отдана Федору Волкову. Даже всезнающая Википедия говорит (впрочем, несколько уклон­чиво), что Волков «считается основателем русского театра». А ведь он был учеником Александра Петровича и его преемником на посту директора театра.

А еще Сумароков придумал издавать первый в России ежемесячный литератур­ный, вернее, литературно-общественный журнал. Да-да, именно с его «Трудолю­бивой пчелы» началась та линия, которая — через новиковские и карамзинские журналы, через «Библиотеку для чтения», «Современник» и «Отечественные записки» — ведет прямо к «Новому миру». И ведь недурной журнал получился. Настолько недурной, что и через 20 лет читался как новенький, пришлось даже переиздать вторым тиснением. Так что это с его легкой руки художественная литература в России без малого два с половиной века была по преимуществу лите­ратурой журнальной, а сами журналы надолго стали средоточием не одной лишь литературы, но и общественной жизни.

 

Все это сделал он, Александр Петрович Сумароков. Сделал — и растворился в своем творении. Весь, без остатка.