ПЕРО И КИСТЬ.

 

О поэтах судят по их трудам. Не таков Александр Петрович с его прямоли­нейностью, нетерпимостью к иной точке зрения, будь то друг, ученый муж или царь. О его трудах невозможно судить вне его политических взглядов, творческих приоритетов и наступательного пыла. Его творческая биография — поля сраже­ний, взрастившие могущественных коварных врагов. В итоге низвергнут, осмеян. А с ним и его призывы, идеи развития русского искусства, языка. Тут корень лич­ной трагедии.

Программа Сумарокова в поэзии выражена ясно: «.Которые стихи приятнее текут? / Не те ль, которые приятностью влекут / И, шествуя в свободе, / В пре­красной простоте, / А не в сияющей притворной красоте, / Последуя природе, / Без бремени одежд, в прелестной наготе, / Не зная ни пустого звука, / Ни несогласна стука?..» Смысл слова и окраска слова — принципы, разделенные стеной смертель­ной вражды. Сумароков опирается на твердое значение слова. В его стихах, песнях, баснях не наберется и двух десятков цветовых эпитетов. Чаще других «красный» — в понимании «красивый», реже «зеленый», единожды «лазурь» и «желтый»: «Пойте, птички, вы свободу, / Пойте красную погоду.», «И солнце подает свой видеть красный луч.», «Сем-ка сплету себе венок / Я из лазуревых цветов.», «Пожелтей, зелено поле.»

И тем не менее этот противник красочных излишеств заказывает в 1760 году свой портрет мастеру, работающему исключительно цветом. Молодому, но уже известному петербургскому художнику Антону Лосенко. Сумарокову 43 года. Недавно, в 1759-м, закрыт его журнал «Трудолюбивая пчела», он сам на грани отстранения от руководства театром. Парадный портрет — вызов обстоятельствам, акт самоутверждения с целью увековечения себя для будущих поколений на пике карьеры, в расцвете сил. Замысел подтверждается следующим шагом: в 1762-м Сумароков дарит портрет Академии художеств. Что, кстати, недвусмысленно ука­зывает на признание в изображении сходства с собой.

Отстраненный Екатериной II от общественной жизни, обиженный, он уезжает в Москву. Значение его неуклонно падает. Дает ядовитые плоды неосмотритель­ность в яростных полемиках. Рушится семья, возникает возмутительная связь с простолюдинкой, душат разорительные тяжбы. Но боевой дух не сломлен: «...Так трудно доказать, бесчестно что иль честно. / Еще трудняй того бездельство зря терпеть / И, видя ясно все, молчати и кипеть. / Доколе дряхлостью иль смертью не увяну, / Против пороков я писать не перестану».

Современники изображают его опустившимся, склонным к пьянству. Но имя остается. Став символом конкретной литературной и жизненной позиции, оно привлекает новых сторонников. Среди них страстный почитатель Сумарокова поэт Николай Струйский, 28-летний богач и самодур, наезжающий в Москву из имения Рузаевка, отстроенного по проекту Растрелли. По инициативе Струйского, пожелавшего всегда иметь перед глазами образ кумира, появляется второй портрет Сумарокова. Заказ сделан блестящему московскому художнику Федору Рокотову. Работа выполнена в 1777 году. Сумарокову — 59, он разорен, забыт. Рокотову — 35, он в зените славы.

Таинственно превращение случайностей в закономерность. Обнажение меха­низмов сплетения судеб. Мерцание совпадений. В 1771-м Рокотов в Москве пишет знаменитый «Портрет Струйской», жены Николая Струйского. С тех пор эта рабо­та волнует сердца, побуждая поэтов посвящать портрету стихи. В том же 1771-м Лосенко в Петербурге пишет знаменитую картину «Владимир и Рогнеда», заклады­вая основы национальной исторической темы в русском искусстве, к чему давно призывал Академию Сумароков.

Между двумя портретами Сумарокова 17 лет. Приведя к одному масштабу изображение головы, не соблазняясь трелями искусствоведов и веря лишь глазам своим, обнаружим прелюбопытнейшие особенности. Во второстепенных деталях поздний портрет точно повторяет ранний: поворот головы, овал лица, направление взгляда, граница парика, форма бровей, пропорции носа. Однако существенные детали, передающие сходство, заметно отличаются: форма мышц рта, нижней губы, век, отсутствует ямка на подбородке. Струйский же в письме Рокотову высказывает удовлетворение тем, как художник передал «вид лица и остроту зрака его» всего при «троекратном действии».

Но часто ли знатный Струйский встречался с выпавшим в небытие Сумароковым, чтобы иметь возможность оценить сходство? Он мог никогда не видеть его и полно­стью доверился академику Рокотову. Трудно представить и сеансы позирования. Сомнительно, что Рокотов, один из учредителей московского Английского клуба, владелец живописной мастерской, где при участии помощников одновременно пишутся десятки портретов высокопоставленных особ, посещал опустившегося Сумарокова. Еще меньше верится, что Сумароков ходил к модному художнику. Едва ли. В первой половине 1777 болела его жена и 1 мая умерла. После чего он «пла­кал непрестанно двенадцать недель». А 12 октября умер, всеми брошенный. «А от небес прияв во тленно тело душу, / Я душу небесам обратно отдаю». Артисты театра похоронили его на свои гроши.

Думается, Сумароков и не знал о замысле Струйского. А Рокотов, человек себе на уме, о частной жизни которого почти ничего не известно, справился с задачей без сеансов. Мастеру его уровня достаточно было одного взгляда на модель, чтобы схватить сходство. Но сходства нет. Значит, не было и одного взгляда. Сумароков не позировал Рокотову. Отсюда возникает предположение, что портрет мог быть спешно написан и после смерти поэта, в конце года.

Закончивший Петербургскую Академию художеств Рокотов отлично знал рабо­ту Лосенко. Но, чтобы извлечь суть, следовало ехать в Петербург. Он этого не делал, иначе бы не упустил важные черты лица портретируемого. Не желая портить отно­шения со Струйским, положив выполнить неудобный заказ, он, по всей видимо­сти, берет за основу гравюру с раннего портрета, сопровождавшую прижизненные издания Сумарокова. Обстоятельства способствуют: Струйский в имении, модель в неведении, Лосенко, указавший бы на плагиат, в могиле.

Это просто сопоставление фактов, личное мнение, не претендующее на все­общность.

Оба портрета Сумарокова — великое достояние русской живописи. Но с пози­ций достоверности второй решительно уступает первому, где восходящая звезда Лосенко заботливо и уважительно высветила не только значимость поэта и мысли­теля, но и его характерные природные черты.

Очевидно, гравюра, использованная Рокотовым, была достаточно грубой, в ней отсутствовали полутона, столь естественно передаваемые кистью. Из-за этого в портрете 1777 года нет выпуклой мышцы нижней губы, едва заметного перепада между верхней губой и щекой, ямки на подбородке. Зато в избытке бутафория, оправдывающая несходство, — пышный костюм и приметы старения. Сумароков представлен «в сияющей притворной красоте... и бремени одежд», в том цветистом обрамлении, против которого выступал всю жизнь.

Последовавшее забвение Сумарокова распространяется и на судьбу его живо­писных портретов, как двух главных, так и выполненной Рокотовым авторской копии портрета 1777 года. Ни один не включен в действующие экспозиции, все находятся в запасниках: портрет 1760 года — в Еосударственном Русском музее, портрет 1777 года — в Историческом музее, копия с портрета 1777 года — в Национальном художественном музее Латвии (Рига). Единственное доступное изображение Сумарокова — выполненная И. F. Зейфертом в 1800 году гравюра с портрета 1777 года (Исторический музей, Москва).

 

Ульяна Глебова. Писатель, г. Новосибирск.