СУМАРОКОВ: НЕИСТОВЫЙ ТВОРЕЦ.

 

Александр Петрович Сумароков был кем угодно, но в первую очередь — неординарной личностью, с неистовой энергией бравшейся за всякое дело. Он сочинял во всех возможных жанрах, переводил Шекспира, был «отцом русского театра», издавал журнал, самоотверженно спорил с оппонентами — прежде всего с Тредиаковским и Ломоносовым. А еще занимался политикой, порой вызывая раздражение не чуждой литературного творчества императрицы Екатерины II; возмутив современников, женился на дочери своего кучера, нередко вел себя с людьми вызывающе грубо и в конце концов умер разорившимся и всеми забытым настолько, что даже на его могиле до поры некому было установить памятник.

Как сегодня, спустя 300 лет со дня рождения Сумарокова стоит относиться к его творческому наследию? Жестокий в оценках Пушкин был убежден, что «в тихой Лете он потонет молчаливо», но позднее Белинский смягчил эту оценку, указав, что «Сумароков был не в меру превознесен своими современниками и не в меру унижаем нашим временем», и добавил, что «без дарования нельзя иметь никакого успеха ни в какое время».

Недавно я пробовал поступить в аспирантуру вуза с красивым названием и плохой репутацией. Передо мной лежало несколько приобретенных по слу­чаю учебников, что называется, по специальности. Через окно, к которому был придвинут широкий рабочий стол, за мной отстраненно наблюдал желтеющий осенний город. Что-то из прочитанного в этих книгах было гулким напомина­нием о том, что я когда-то знал или слышал, другое казалось абсолютно новым. Шансов, откровенно говоря, было немного — конкурс на бюджетные места был значительный.

Будучи ярым сторонником крепостного права, потомственный дворянин Сумароков, окажись на моем месте, наверняка возмутился бы необходимости конкуренции со всеми желающими — вне зависимости от происхождения и места проживания.

Изучая тему становления журналистики в России, я вновь столкнулся с лично­стью Александра Петровича. Этот в хорошем смысле слова многостаночник успе­вал не только заниматься поэзией и драматургией, но и основал первый в России частный журнал с ироническим, но имеющим множество интерпретаций названием «Трудолюбивая пчела».

Я открываю ноутбук и забиваю в строку поиска «Сумароков». Тут же, как и полагается в наше время, всплывает соответствующая страница на Википедии. С портрета работы Федора Рокотова на меня смотрит вдумчивый, подернутый густым туманом взгляд человека, словно бы познавшего жизнь. Впрочем, впечат­ление это, несмотря на известное самомнение Сумарокова, вряд ли верное: жизнь всякого творческого человека — не только железная воля и дисциплина, но и непрекращающиеся сомнения. А еще плохо структурированные обстоятельства, в которых творческая единица с разной степенью вовлеченности принимает участие. В школьные годы наследие Александра Петровича, впрочем, как и других лите­раторов XVIII века, чаще всего проходят довольно пунктирно. Более или менее известен разве что «старик Державин», и то скорее потому, что «в гроб сходя, бла­гословил» уже упомянутого Пушкина.

Среди причин, по которым фигура Сумарокова остается в тени, не только кажущаяся несовременность форм, в которых он работал, но и масштабность его творческого наследия. Изучать его вскользь — дело пустое, а погружение с голо­вой требует времени, которого у большинства из нас попросту нет. Тем более что отвлеченное знание, которое невозможно применить здесь и сейчас, как известно, перестало быть ценностью.

Сравнительно неплохо, но и без особого блеска сдав вступительный экза­мен, я почему-то не бросил думать о Сумарокове и о его в разной степени успешных начинаниях. Да и сама жизнь, казалось, подыгрывала этому интересу. Оказавшись в районе Шаболовской, вспомнил, что Александр Петрович был предан земле на кладбище расположенного неподалеку Донского монастыря. Ноги сами собой повели меня на территорию этого некрополя. Не без труда отыскав нужную могилу почти у самой стены, я постоял в нерешительности. Подгнивающие желтые листья, образовавшие на сырой земле многослойный аляповатый ковер, кажется, никто не спешил убирать. Оглядевшись, я увидел юную парочку, забредшую сюда, по-видимому, в поисках уединения. Зачем я пришел, что мне теперь делать? Прикоснувшись раскрытой ладонью к короткой записи о «поэте и драматурге» на толстом гранитном камне, появившемся здесь только в середине прошлого века, решил зачем-то прочитать вслух «Расставание с музами» Александра Петровича, некогда опубликованное в издаваемом им журнале:

Для множества причин Противно имя мне писателя и чин;

С Парнаса нисхожу, схожу противу воли Во время пущего я жара моего,

И не взойду по смерть я больше на него, —

Судьба моей то доли.

Прощайте, музы, навсегда!

Я более писать не буду никогда.

Нарушив это обещание, Сумароков еще много писал, но журнала, просуще­ствовавшего всего год, не стало. «Трудолюбивой пчелы конец» — коротко сообща­лось на последней странице последнего же номера издания.

Безграничная уверенность в себе — вот, пожалуй, то, что подстегивало Александра Петровича и толкало к работе, в чем бы она ни проявлялась. Это, с одной стороны, помогало идти на таран, с другой — нередко вызывало неприятную отдачу.

Так, к примеру, запрашивая из казны баснословную по тем временам сумму на путешествие по Европе, Сумароков, со свойственным ему самомнением, объявил, что все расходы окупятся после публикации его путевых заметок. В деньгах, как несложно догадаться, ему было отказано.

Екатерина II, до поры симпатизировавшая Сумарокову, впоследствии пришла к выводу, что он «хороший поэт, но связи довольной в мыслях не имеет».

Эта порой запредельная вера в свои силы и сыграла с Александром Петровичем злую шутку, но не будь той веры, не было бы и его самого. Если ему и не удалось стать поэтом на века, то его исторический вклад в развитие русской поэзии как таковой никто не станет отрицать. Сумароков оказался одним из взбалмошных и себялюбивых строителей сцены, на которую позднее вышли главные действующие лица Золотого века русской литературы.

 

Мое же ожидание результатов экзаменов сильно затянулось — приемная комиссия выдержала поистине театральную паузу. Может быть, в случае, если все пойдет не так, как мне бы хотелось, — написать, по примеру Сумарокова, челобитную «государю-императору»? Засмеют, да еще и, возможно, посадят в дом сумасшедших. Потерявший к концу жизни все Сумароков, к счастью, такой участи избежал.