Михаил Бутов. Писатель.

 

Даже если под ногами твердая почва,

Только по деревянному настилу, поднятому над поверхностью На кольях, вбитых в землю или в болото.

Человеческая тропа, — говорит сотрудница заповедника, —

Заставляет страдать деревья и другие растения На расстоянии двухсот метров по обе стороны от нее.

А звери троп не прокладывают, ходят где вздумается.

Разве что лоси.

Собрать несколько ягод клюквы она позволяет с неохотой —

Только те, до которых можно дотянуться с настила.

Растения верховых болот: багульник, подбел, шейхцерия.

Росянку осенью не отыскать уже.

Чахлые с виду, тонкие низкорослые болотные сосны —

Ровесницы тех полнокровных больших, что виднеются

вдали на террафирме.

И тем и тем — лет по пятьдесят. Получается,

Сущность, «сосенность» в этих вроде бы чахлых

куда полнее, плотнее.

По краю болота — мангровый лес черной ольхи.

Сотрудники предпочли бы, конечно,

Чтобы здесь вовсе никто не ходил.

Но теперь заповедник обязан зарабатывать какие-то

деньги самостоятельно.

Вот и появились две экскурсии.

На катерах по реке и пешеходная, четыре километра,

Там, где сходятся вместе три типа болота:

низовое, переходное и верховое. Добираться сюда от научной базы в деревне Цевло Нужно на бигфутах — машинах с огромными колесами.

Давление в колесах можно менять из кабины на ходу.

Наши бигфуты сделаны на базе «Урала» и «Соболя».

Пешая экскурсия интереснее речной.

Раньше была еще узкоколейка вдоль болота

к старым торфяным разработкам,

И можно было прокатиться на дрезине.

Но дорогу продали в частные руки, новый владелец Ее разобрал и вывез,

То ли на металлолом, то ли собирался смонтировать заново

где-то в другом месте.

Есть еще жилой домик на озере, на другом краю заповедника.

Можно заехать со своим провиантом И провести несколько дней или даже недель Вдали от людей. Там уже посвободнее,

Можно собирать ягоды, грибы, ловить рыбу на удочку.

Предварительно придется расписаться, что ознакомлен С правилами техники безопасности при встрече с медведем.

Я расписывался. Помню, что можно попробовать его напугать,

Не стоит лезть на дерево, разве что на совсем тонкое,

А бежать следует стягивая с себя на ходу и разбрасывая

как можно дальше в стороны детали одежды — Медведь непременно будет останавливаться,

Чтобы каждую обнюхать, изучить, такой у него инстинкт.

Все это в двухстах километрах от Пскова,

В пятистах девяноста от Москвы,

Между Новоржевом и Великими Луками,

Бежаницкий район.

В общем, последнее место, где ожидаешь пересечься с Сумароковым. Ночью пьем, конечно, водку в Цевло на научной базе.

Я вышел на улицу покурить — возле щита с информацией

для туристов о деревне и заповеднике. Засветил фонарик на мобильнике.

Цевло — большая деревня.

В девятнадцатом веке здесь было несколько сотен населения.

И сейчас — постоянных человек триста.

А вот в начале двадцатого, еще до войн,

Оставалось почему-то всего семь жителей.

Но деревня не исчезла.

На щите список известных людей, посещавших ее.

Из пятерых мне знакомы только двое.

Первым стоит, конечно, Пушкин. Не удивляет Пушкин.

Михайловское в сотне верст, Пушкину тут положено быть везде. Другое дело Сумароков!

Этот неприятный, по свидетельству современников, человек.

Каким образом его сюда занесло?

Вот когда я обнаружил его могилу на Донском кладбище,

Такого вопроса не возникало.

Если бы настоящее и будущее не отвергали меня И переносные компьютерные устройства не ломались

у меня на третий день

(С наручными часами, кстати, та же история),

Если бы я предусмотрительно купил карту Билайн,

Потому что никакие другие в Цевло не работают,

Я мог бы сейчас произнести окей-гугл

И рассчитывать на скорый ответ и разъяснение

(На самом деле нет. Вернувшись домой, я тщетно запрашивал

В сети «цевло сумароков»).

Щит, впрочем, далее подсказывал,

Что здесь у Сумароковых были имения.

Ладно, когда-нибудь разберемся.

Другое интересно.

Прямо перед отъездом я прочитал на сайте «Нового мира»:

Журнал объявляет конкурс эссе к 300-летию поэта.

Потом я весь день давил на газ, последние

тридцать километров уже без асфальта, Приехал в болото — и вот он, тут, меня поджидает.

Обежал, как черта заяц Из мешка пушкинского Балды.

Вряд ли это просто так.

Конечно, не просто так.

Ведь Сумароков имеет для меня особенное значение.

Он единственный поэт, чье стихотворение я знаю целиком наизусть. Не то чтобы я вовсе других стихов не знал,

Но наизусть — только сонет Сумарокова.

Когда вступил я в свет, вступив в него, вопил,

Как рос, в младенчестве, влекомый к добру нраву Со плачем пременял младенческу забаву.

Растя, быв отроком, наукой мучим был.

Ну хорошо, не единственный поэт.

Еще Пригова два-три стихотворения когда-то заползли в голову.

Про матросочку, про курицу.

Всем тогда заползали.

Про таракана еще.

Но Сумароков — дело другое.

Возрос, познал себя, влюблялся и любил И часто я вкушал любовную отраву.

Я в мужестве хотел имети честь и славу,

Но тщанием тогда я их не получил.

Сумарокова я тоже специально не заучивал.

И тут даже не мрачный тон, в целом мне любезный,

А чеканная антикварная речь,

Преобразующая словесную тесноту в ритм повторов, Умопомрачительные деепричастия Помогли стихотворению отпечататься в памяти Буквально с двух прочтений.

При старости пришли честь, слава и богатство,

Но скорбь мне сделала в довольствии препятство.

Препятство сделала. В довольствии.

Это вам не Пригов.

Теперь приходит смерть и дух мой гонит вон.

Пускай по-своему и Пригов неплох.

Но как ни горестен был век мой, а стенаю,

Что скончевается сей долгий страшный сон.

Ячувствовал сильную синхронию.

Ястоял возле щита с информацией для туристов.

В ночном дворе научной базы, где только и света,

Что тусклый фонарь над спящими бигфутами,

Фонарик в мобильнике И красный огонь на конце моей сигарки.

Еде-то между Пушкинскими горами и Великим Луками,

Между твердой землей и трясиной,

Между рождением и смертью,

Между акме и старостью,

Осознав скорость стекания жизни, ощущая внезапный ужас.

Родился, жил в слезах, в слезах и умираю.

Так заканчивается сонет.

Между Приговым и Сумароковым,

Между предчувствием беды и бедой.

Что-то сейчас смыкалось здесь через Сумарокова,

Такое, что само собой, случайно, не смыкается.

И дыры между вещами становились важнее самих вещей.

Я много, с самого детства, с первых случаев недалекого ясновидения, Впоследствии, конечно, пропавшего,

Раздумывал о таких моментах. Старался Их запоминать, удерживать

И действительно помнил долго, каждый, казалось, не забуду никогда. Не заметил, как многие забыл. Даже не догадался записать.

Просто понимаю, что их было куда больше, чем способен

теперь перечислить.

Я считаю, так мир сигнализирует нам о своей связности и многомерности,

О том, что психическое и физическое — проекции единой реальности. Такой мы видим ее со своих мест.

Но управлять механизмом проекции не способны.

Иногда он как будто чуть смещается —

И смутно угадываешь, как во сне, пространства иной природы, Неизвестно еще, страшные или благодатные, но они влекут к себе —

И вот тут ты всегда утыкаешься в собственные пределы.

Это и преследовал с упорством агент Купер.

Почувствовав такое однажды, уже не отступаются.

Но только настоящий агент может превзойти здесь себя

и достигнуть цели,

Даже разойтись со своим мерцающим существованием...

Дверь научного центра открывается у меня за спиной.

Яркий желтый прямоугольник.

Выходят мои друзья, жена, сын, зажигают сигареты,

спрашивают, куда я пропал.

 
  Подпись: Никуда не пропадал. Вот он.


Утром, выгоняя из двора машины, приготовившись уезжать, Видим у забора соседнего дома, на самом краю деревни Здоровенного, в косую сажень, застреленного волка. Наверное, вчера вечером хозяин бросил его здесь,

 

Чтобы отпугивать других, живых.