Галя. 4

В том путешествии нас заносило снегом, мы ночевали во время бурь на санках. Мы не имели возможности помыться, ели рыбу и тюленье мясо и за время путешествия настоль­ко просолились и пропитались запахом океана, что животные уже не отличали нас от своих - од­нажды мы соседствовали с целой колонией нерп и они, крайне осторожные, без всяких опасений подпустили нас к себе.

Нам критически не повезло с погодой. В аркти­ческой пустыне раньше никогда не шёл дождь.

Но климат поменялся. Три месяца нас заливало дождём и шторм не утихал ни на минуту. На про­тяжении недели мы не могли причалить к берегу, чтобы набрать из ручья воды: волны были слиш­ком большими для нашей маленькой лодки. Мы пытались собирать дождевую воду, от жажды и го­лода началось что-то вроде галлюцинаций. Зато, в конце концов, совершенно ушло чувство страха. Наша любовь родилась, по сути дела, в тот момент, когда нашу маленькую открытую лодку швыря­ли пятиметровые волны и мы не знали, выбросят они нас на скалы или продолжат носить в море. Какова бы ни была предыдущая жизнь, в такие минуты люди становятся единым организмом с единой волей, способной противостоять стихии, страху и отчаянию. За это время мы поняли, что должны быть вместе. В одной из заброшенных эскимосских деревень Оле сказал мне: «Будь моей женой. Но я хотел бы, чтобы мы жили либо в де­ревушке Сависсивик на севере Гренландии, либо в чукотских селах Сиреники или Лорино. И давай нас поженит священник или шаман на вершине Хаммекен-Пойнт».

Мне было пятьдесят. У меня было всё, но...

Дети выросли и жили самостоятельно, муж почти не бывал дома, курсируя между филиалами ком­пании, я, по сути, осталась совсем одна. Моё ре­шение быть с Оле для Стива стало ударом, но он проявил поразительную мудрость, не просто от­пустил меня, но ещё и предложил всевозможную помощь. И, как и первый муж, по сей день оста­ётся моим лучшим другом. А вот Оле пришлось много труднее.

Семья Хаммекенов в Гренландии - это как Кен­неди в Америке. Основополагающий клан стра­ны, именем которого названы улицы и историю которой знает каждый ребёнок. Оле Йорген с его мягкими, аристократическими манерами был кирпичиком империи. И когда этот кирпичик в&|* валился, его датская подруга начала войну.


приставила к Оле телохранителей. Он оказался в изоляции - не мог говорить со мной ни по те­лефону, ни по электронной почте. Посторонние люди, охранники, проверяли, что он делал в туале­те - не дай бог взял с собой планшет или телефон. Вся наша переписка велась в зашифрованном ре­жиме. Я думаю, если бы она не окружила его охра­ной, не кричала на него и не оскорбляла публично, всё могло бы получиться по-другому. Но так у него не оставалось выхода. Он взял билет в Нью-Йорк и, как Михаил Барышников, оторвался от своих преследователей прямо перед выходом на самолёт.

Когда Оле прилетел, мы стояли в аэропорту и плакали, как дети. Мы любили друг друга. Мы понимали друг друга. И нам хотелось делать всё вместе.

Конечно, в Нью-Йорке были казусы. Оле, ко­торый так хорошо ориентировался на льду и на море, совсем растерялся на Манхэттене. Он смо­трел на небоскрёб и говорил: «Эта гора вчера здесь не стояла». Он не знал, как пользоваться кредит­ной карточкой. Ему не нравилась магазинная еда - не было мяса кита и моржа. Он по сей день, бывая в Нью-Йорке, бережёт воду, как в Гренлан­дии. Я после еды мою посуду, а Оле хочет, чтобы я пользовалась одной тарелкой и не мыла её в те­чение месяца, чтобы не тратить воду: он уверен, что это неправильно. Мытьё, уверен он, загрязня­ет наш мир, а нам надо думать о чистоте океана. Это шокирует моих детей и гостей, конечно, но Оле ест из одной тарелки. А я свою украдкой мою.

Он патологически бережлив - не в состоянии выбросить ни одного кусочка еды. Если оста­лось мясо - сушит его на верёвочках, запах стоит соответствующий (однажды за это на нас по­жаловались соседи, а у нас кооператив в самом снобистском районе Манхэттена). А если кто-то что-то не доел, он собирает это в ведро для собак. И в итоге мы с ним идём на Ист-ривер или на Гуд­зон и он там кормит чаек. А я всё время боюсь, что полиция нас заметёт за разбрасывание остатков еды в общественном месте. Его ужасают огромные горы мусора, которые каждый день вырастают возле домов и потом куда-то исчезают...

Было непросто, но всё как-то складывалось. Дети нас поддержали полностью. Друзья тоже. Но бывшая подруга Оле не унималась - она объявила на меня настоящую охоту, пообещала снять с меня шкуру, как с нерпы, и обить ею свой диван. Устав от ежедневных угроз, мы приняли радикальное решение - уехать в добровольную ссылку на Чу­котку. Оттуда перебрались в Якутию. И после этого вернулись в Гренландию. Там нас ждала мама Оле - Марита. Она обласкала нас, и мы вста­ли на ноги.

Теперь уже мне пришлось учиться быть женой эскимоса. Я осваивала подводный лов и охоту, училась строить дом из снега и разделывать нерпу

(кстати, перед этим нерпу нужно поблагода­рить - развернуть головой к солнцу, набрать в рот воды и перелить в её рот). А ещё нужно вставать на час раньше мужа и... жевать его сапоги. Лёг­кие камики из шкуры нерпы за ночь на холоде застывают до деревянности, и примерно сорок минут эскимосские жёны зубами их размягчают.

В конце концов, я сломала два зуба, и Оле купил специальную машинку для камиков. Я учила языки - калааллисут, инуктун и самый главный, язык мимики: здесь многое объясняют «лицом». А у меня с этим проблема - лоб малоподвижный, все вечно подозревают, что я колю ботокс. Так что пока тренируюсь.

Мне нравится арктическое общество - они сдержанны, спокойны, в них нет истеричности и «шараханья» из стороны в сторону, как у людей мегаполиса. При этом они очень открыты и не терпят лицемерия. Там нет понятия «разговора ни о чём», а молчание имеет особую ценность.

А ещё мы на Севере едим китов, тюленей, моржей, нерп и белых медведей. Но мы никогда не убива­ем больше, чем нужно для пропитания на данный конкретный момент, нет никаких «оставить на по­слезавтра». Этим возмущаются люди с материка, где продаются специально выращенные на убой курочки, индейки и свинки и их едят без всяких рефлексий. А у нас в магазине мало что есть, мы охотимся...

Живём мы сейчас в основном между Гренлан­дией и Америкой. Зимой в Гренландии все много спят, а у меня есть возможность читать, рисовать, писать. А летом мы много путешествуем. В Нью- Йорке жизнь очень суетная, но я встаю в пять утра и бегаю в Центральном парке: бегу с телефоном и надиктовываю планы на день, планы статей, сюжеты картин... Ещё мы бываем в Сибири, на Аляске, на севере Канады. И стараемся приезжать в Осло, где живут мои дети, в Россию, Швейцарию, Монако и Скандинавию, где у нас с Оле проходят выставки.

Мы обмениваемся всем, что нам дорого. Оле, например, прочёл «Маленькие трагедии», читает «Братьев Карамазовых» - и поражается не русской специфике, а тому, как наши писатели точно уга­дывали будущее. А я открыла для себя литературу, связанную с освоением Арктики. Я всё больше и больше ощущаю своим домом именно Север. Мне теперь труднее приезжать в большой город, приспосабливаться к этим условностям, к этим правилам игры...

На Севере я научилась громко смеяться. Когда приехала туда впервые, обратила внимание на одну особенность. Вот, скажем, произошла с тобой какая-то неприятность: что-то сломал, провалил­ся под лёд, промазал на охоте, разбежались соба­ки. А люди вокруг смеются. Но они смеются не над тобой. Они смеются, чтобы тебя подбодрить.