ВЫБОР.

     Выйдя из кафе, я остановилась на высокой ступеньке и огляделась. По улочке, как и всегда в этот час, разгуливали туристы. Они шли не спеша, наслаждались видами старинных построек, фотографировали и общались. Но я смотрела сквозь них.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ.

    Я стояла словно парализованная посреди комнаты. В горле застрял ком. Ещё недавние надежды на то, что Влад мог оказаться не таким уж плохим, рассыпались в прах, стоило мне увидеть румына в угрожающей близости от дяди. Их разделяло не больше пары метров.

В ГОСТЯХ.

      Меня разбудила тянущая боль в шее. Я хотела перевернуться на спину, но при первой же попытке устроиться поудобней мышцы свело так, что я, чертыхаясь и воя, замерла, выжидая, когда боль стихнет настолько чтобы я могла наконец нормально лечь. Угораздило же заснуть на подлокотнике... 

Десять ситцевых платьев. 17

Мать вернулась без денег, без имущества, нужно было устраивать жизнь. Сына она стеснялась, Владимир стеснялся ее. Нужно было по­мочь, помочь нужно было деньгами: мать сдавала бутылки, покупала себе сигареты.

Десять ситцевых платьев. 16

К началу девяностых годов люди, озабоченные проблемами быта, пере­стали влюбляться в том смысле, что не отдавались течению этого чувства напропалую, стали рассчитывать выгоду и невыгоду тех ситуаций, в кото­рые попадала душа. В музыке, скопившейся в подсознании Владимира, об этом ничего не было сказано, и молодой человек столкнулся с простой и грубой реальностью, не имеющей отношения к тем высоким душевным чувствам, которые были записаны на нотной бумаге странными знаками.

Десять ситцевых платьев. 15

И к Владимиру начали приходить, мало того, стали приглашать и его — в мастерские художников, в рестораны: к писателям, к актерам и композиторам, в Дом кино. Повсюду в этих местах велись разговоры, касающиеся искусства, поэзии, и в разговорах этих фельдшер Владимир проявил неожиданный вкус...

Десять ситцевых платьев. 14

А что же рояль под рукой? Но и тут Владимир научился играть лишь несколько гамм, осилил первую треть «К Элизе» того же Бетховена и са­мостоятельно выучил буги-вуги, входящие тогда в моду. На этом дело и кончилось.

    Пойдемте к Владимиру! — говорили друзья.

Десять ситцевых платьев. 13

«Мой призрак там был», — подумал я, как Шекспир, но вслух этого не сказал.

Можно подумать, что именно после этого разговора я и пошел в цер­ковь, но нет, совсем нет. Не поверите, но после приезда этого Николая я впервые за много лет включил давно купленный, старый телевизор — у нас дома, в моем присутствии, я строго запретил телевизор, как завещали родители. И вот сам же его включил. Экран пестрел чертовщиной — ина­че не назовешь. Потом взяла и заплакала какая-то Могерини — плака­ла по убиенным. Я тоже заплакал, сочувствуя Могерини и — вспомнив Машеньку, тоже убиенную... Прослезился... А как же она, Машенька? Неужели мир забыл про нее?

Десять ситцевых платьев. 12

Нечем и незачем описывать мои чувства.

Я посмотрел венок у дороги. Мысли пришли самые разные. Ну, пред­положим, а что я потерял? Иллюзию, какую-то даже не мечту, а сон. Да и то — возможно, что сон... Что-то исчезло, так и не возникнув. Исчезла потаенная надежда на что-то? Но на что? Я ни на что с Машенькой ни­когда не надеялся, надеяться стал только сейчас, в дороге, что найду в повзрослевшей Машеньке что-то, необходимое каждому человеку... Нет, и то не так, надеялся на надежду — вот как.

Десять ситцевых платьев. 11

Но деньги были, по возвращении в Москву я заплатил вперед за учебу и укатил в Ирландию, в Дублин, в частную школу английского языка. Там я сразу пошел поклониться автору «Улисса», попросил, как молит­вой, стоя перед известным памятником: «Научи меня своему языку, о Джеймс!..» — и уже только потом толкнул кирпичного цвета дверь, зашел в настоящий ирландский паб, заказал кружку пива и, хлебнув «Гиннесса», уже действительно погрузился надолго в другую культуру.

Десять ситцевых платьев. 10

Увидев, что я приехал, она быстро проковыляла на своих коньках к дому, быстро переобулась, выскочила и запрыгнула в «мерседес».

   А не хочешь ли ты побывать в Москве? — спросил я в тот раз. — Я могу вас с мамой отвезти на пару дней.

Как я искала кошку или ошибка шантажиста.

Одно дело увлекаться детективами - причем все равно, читаешь ты их или пишешь, я вот, например, совмещаю эти занятия — и, совсем другое — столкнуться со злом в реальности... Моя кошка Хонда пропала. Я поняла это еще до того, как нашла записку.

Нет худа без добра.

Есть воспоминания, которые стоит, как прочитанную книгу, поставить на самую, дальнюю полку памяти. А есть истины, которые, подобно девизу, нужно начертать над дверью, и перечитывать каждый день.
Ну, например, такой девиз: «Мой муж — самый близкий и родной человек!» Не то чтобы я об этом совсем забыла, однако усомниться в нашем браке успела. Мы женаты десять лет. И как-то незаметно в прошлом остались сокрушительная страсть, бурные споры до хрипоты, мгновения головокружительной нежности и милые сюрпризы...

Родная половинка.

Родная половинка (женская история)
Кто в детстве нет, просил маму подарить сестричку? Кто не мечтал о родном человеке, который всегда придет на помощь в трудную минуту и разделит радость? Но всегда ли отношения сестер столь безоблачны?

Морская легенда (женский рассказ).

Дмитрий уже третий день наблюдал за загадочной незнакомкой, располагавшейся на пляже всегда в одном и том же месте неподалеку от него. Строго говоря, это был не совсем пляж: купаться и загорать на этом участке побережья было «строго запрещено!». В этой бухточке, довольно глубоко врезавшейся в берег, куда сбегала журчащая горная речушка, должны были останавливаться катера, яхты и всякие маленькие кораблики.

Бриллиантовая история (женский рассказ).

Итак, свершилось! Две фирмы благополучно слились в одну, но два рекламных отдела, увы, оказались не нужны.
— Ну как это не нужны? - возмущалась Ася. — Очень даже нужны! Ведь фирма стала больше в два раза, значит, и работы прибавилось!

Обратная сторона. Часть 4.

Еще через две недели Таня со Светой стояли на зеленой лужайке перед большим ветхим деревянным домом в колониальном стиле, выкрашенным белой краской. Прямо за домом начинались заросли ананасов. Вид был очень живописный. Мимо Светы, хлопая яркими крыльями, пролетел большой попугай. Никого видно не было. Девушки, одна из которых заметно хромала, подошли к двери и громко постучали.

Обратная сторона. Часть 3.

Или то, что однажды она испугалась, увидев в зеркале осунувшуюся женщину средних лет с морщинами вокруг покрасневших глаз, бесформенной копной ломких пепельных волос и распухшими руками. Еще Таню преследовал постоянный запах навоза и мучила тоска по родителям, институту, неспешным прогулкам по магазинам, по бассейну, в который ходила несколько школьных лет, по подругам Свете и Маше и по своим девичьим мечтам.

ЗАВЯЗКА СУДЬБЫ. 2

Примечательна уже первая главка (В. Акаткин по инерции называет «запевной и бодрой», и это чуть ли не единственный случай моего несогласия с ним!) — картина обычного перевоза через реку настораживает иными крас­норечивыми подробностями:

Паром скрипит, канат трещит,

Народ стоит бочком (неслучайное словцо! — А. Т-в),

Уполномоченный спешит (опять! — А. Т-в)...

Паром идет, как карусель,

Кружась от быстрины...

(Не вспоминается ли тут невзначай лицемерное название сталинской ста­тьи — «Головокружение от успехов», когда на самом-то деле торопливое «колхоз- 6 «Новый мир» № 12

ЗАВЯЗКА СУДЬБЫ.

АНДРЕЙ ТУРКОВ

*

И помнится, как в давнем разговоре Александр Трифонович весьма иронически JlILотозвался о чрезмерной «дотошности», которую автор одной из первых книг о нем выказал в отношении к ранним, 20-х годов минувшего века, сочи­нениям поэта, которые сам он оценивал совершенно беспощадно.

Между тем Виктор Акаткин[1] [2], и прежде скрупулезно исследовавший имен­но первый период творчества Твардовского, и сейчас посвящает этому около двух третей своей новой книги, показывая все разнообразие и неодномерность стихов и прозы, являвшихся из-под пера автора.

Ожидание. (Обетование Сизифа). 7

Только ожиданием оправдана жизнь: ожидаю, следовательно существую.

Жизнь как ожидание — это прелюдия в существовании. Не зная точно, что мы живем, мы не знаем, зачем мы живем. И только ожидание — это надежда, которая и есть единственный смысл во мраке царящей бессмыслицы. Мы ждем и надеемся не только на лучшее, но и на истинное. Мы надеемся на истину, которая грядет и которая просветит тьму нашего неведения, которая разрушит катастрофу нашей неудавшейся жизни.

Ожидание. (Обетование Сизифа). 5

Упование обнажает томительный, тяжелый, почти невыносимый характер ожидания Бога. Это не «вера» в традиционном понимании этого слова, это смертная мука тоски, в которой растворяется всякая достоверность, а соответ­ственно, «комфорт» веры. Чем сильнее ужас томления и ожидания Бога, тем сильнее упование, поскольку разрушены всякие гарантии. Если бы пришествие уже состоялось, все было бы иным, религия была бы не нужна. Несостоявшееся пришествие, невоплощенное божество только усиливает катастрофизм религи­озной души до степени невыносимости. Остается только ожидание Бога; это удел и участь, это религиозная судьба; она может быть только такой. Ожидание Бога самое страшное ожидание: здесь безумие цели на бесконечность превос­ходит всякие ценности, которыми только располагает человек. Или все — или ничего — предел отчаяния, в котором обнаруживается сердцевина чистой рели­гиозности, которая также выявляется в ожидании.

Ожидание. (Обетование Сизифа). 6

В этом смысле ожидание — это всегда ожидание смерти наподобие ожида­ния влюбленным объекта своей любви. Два чувства одновременно сливаются в одном — предельная сладость счастья и ужас нелюбви. Так и смерть одно­временно возбуждает предельный ужас, раскрывая жуткую ипостась своей нелюбви, и в то же время только смерть обещает высшее счастье, по сравнению с которым все счастье любви кажется детской забавой.

Ожидание. (Обетование Сизифа). 4

Итак, библейская мудрость говорит: не спешите, всему свое время, не опережайте события, будьте терпеливыми, иными словами — ждите, пока не наступит черед. И он вроде бы наступает; мы всегда ретроспективно квалифи­цируем то или иное событие в привычных категориях «труда» или «отдыха», «скорби» или «радости», «войны» или «мира».