Сепаратный мир. 4.

 

Вечером, в нашей комнате, хоть и был вымотан всеми этими упражнениями, я все же попытался разобраться, что случилось со мной на тригонометрии.

   Ты слишком усердно работаешь, — сказал Финни, сидя напротив меня за столом с книгой. Настольная лампа отбрасывала круглую желтую лужицу света на середину стола, между нами. — Ты знаешь все по истории, английскому и французскому, да и по остальным предметам тоже. На кой тебе сдалась тригонометрия?

    Ну, для начала мне нужно ее сдать, чтобы закончить школу.

   Ой, только не начинай! Уж если кто-нибудь когда-нибудь в Девонской школе и мог быть уверенным, что получит аттестат, так это ты. Ты работаешь не ради этого. Ты хочешь быть первым в классе, чтобы произнести прощальную речь на выпускном вечере — на латыни или еще каким-нибудь скучным способом, — ты хочешь быть школьным вундеркиндом. Я же тебя знаю.

    Не будь идиотом. Я бы не стал терять время на подобные глупости.

    Ты никогда не теряешь время. Вот почему мне приходится делать это вместо

тебя.

   В любом случае, — ворчливо добавил я, — должен же кто-то быть первым учеником в классе.

    Вот видишь, я же знал, что это и есть твоя цель, — спокойно заключил он.

    Да ну тебя.

А что если и так? Мне казалось, что это не такая плохая цель. Финни выиграл Кубок Гэлбрейта по футболу и получил Премию за достижения в контактных видах спорта, еще две или три спортивные награды наверняка получит в этом или следующем году. Если я стану первым в классе и мне поручат произнести речь на выпускном вечере, тогда мы сравняемся...

Он медленно поднял голову, моя резко опустилась. Я уставился в учебник.

   Расслабься, — сказал он. — Если ты будешь продолжать в том же духе, у тебя мозги взорвутся.

    За меня можешь не беспокоиться.

    Я и не беспокоюсь.

   А тебе не будет. — я запнулся, не уверенный, что мне хватит самообладания закончить вопрос: — .досадно, если я стану первым в классе, а?

   Досадно? — Пара синевато-зеленых глаз уставилась на меня. — А ты не думаешь, что это маловероятно в любом случае, учитывая, что есть еще Чет Дагласс?

  Но тебе, тебе это не было бы досадно? — повторил я более низким голосом, очень четко.

Он улыбнулся той своей фирменной полуулыбкой, которая уже тысячу раз ввергала его в конфликты.

    Я бы застрелился от зависти.

Я ему поверил. Ироническая форма ответа была лишь ширмой; я поверил ему. Страница учебника по тригонометрии у меня перед глазами затуманилась и превратилась в неразборчивое месиво значков. Я ничего не видел. У меня вскипели мозги. Значит, ему невыносима даже мысль о том, что я могу стать первым в классе! В голове у меня пронеслось несколько вспышек — взрывались одна убежденность за другой: вот взлетело на воздух представление о настоящем друге, вот — о товарищеской привязанности и преданности, вот — вера в то, что есть человек, на которого можно полностью положиться в джунглях мужской школы, вот — надежда, что в этой школе — в этом мире — существует кто-то, кому я могу довериться.

Горе мое было настолько глубоким, что я больше не мог говорить. Я пробежал глазами по странице, мне стало трудно дышать, как будто из комнаты вдруг выкачали весь кислород. Одна за другой мысли мелькали в моем опустошенном разуме, отчаянно стремившемся отыскать хоть что-то, на что можно еще положиться — пусть не полностью, не безоговорочно, эта возможность была разрушена как таковая, — но хотя бы какое-нибудь малое утешение, что-нибудь, что выжило в руинах.

И я нашел! Я нашел эту единственную мысль, дающую опору. Вот в чем она состояла: вы с Финеасом уже равны. Вы с ним равны во вражде. Вы оба хладнокровно правите вперед только ради себя самого. Ты ненавидишь его за то, что он побил школьный рекорд по плаванию, ну и что с того? Он тоже ненавидит тебя — за то, что ты до последнего семестра получал высшие оценки по всем предметам. И по тригонометрии у тебя была бы высшая оценка, если бы не он не утащил тебя на пляж. Если бы не он!

И тут новое озарение пронзило мозг, ясное и холодное: Финни нарочно устроил так, чтобы сорвать мне зачет. Этим же объяснялись и блицбол, и ежевечерние собрания Суперсоюза самоубийц, этим объяснялось его настойчивое стремление заставить меня разделять все его забавы. И вся его болтовня в духе ты-мой-лучший- друг! И тень, которая накрывала его лицо, если я не хотел что-то делать вместе с ним! Инстинктивная потребность все делить со мной? Конечно, он хотел делить со мной все, особенно длинный хвост своих слабых оценок по всем предметам. Таким образом он, великий атлет, мог по-своему опережать меня. Все это было хладнокровным расчетом, обманом, проявлением враждебности.

Я почувствовал себя лучше. Так человек от облегчения покрывается испариной, избавившись от тошноты; да, я почувствовал себя лучше. Наконец мы сравнялись — сравнялись во вражде. Соперничество не на жизнь, а на смерть было обоюдным.

После этого я стал образцовым учеником. Я и всегда был хорошим учеником, хотя учеба сама по себе не интересовала и не воодушевляла меня так, как Чета Дагласса. Но теперь я стал не просто хорошим, а выдающимся, соперничать со мной мог разве что этот самый Чет Дагласс. От Финни все это было бесконечно далеко. В классе он обычно сидел, ссутулившись за партой, с философски-понимающим видом настороженно следил за дискуссией, а когда его самого заставляли высказаться, завораживающая власть его голоса в сочетании с неординарностью мышления рождали ответы, которые часто бывали ошибочными, но которые редко можно было заклеймить как дурацкие. Письменные контрольные были для него катастрофой, потому что он не мог прочесть вслух то, что написал, и в результате получал отметки разве что проходимые. Не то чтобы он никогда не работал — работал, но спорадически: время от времени, короткими наскоками. По мере того как продолжалось то судьбоносное лето, я подтянул свою дисциплину, и Финеас тут же увеличил интенсивность своих учебных «припадков».

Все это было мне совершенно очевидно. Я все более и более уверенно шел к тому, чтобы стать лучшим учеником школы; Финеас, без всяких сомнений, был лучшим спортсменом, таким образом мы делались равными. Но если он оставался очень слабым учеником, то я был вполне приличным спортсменом, и если все это бросить на чашу весов, то они определенно склонялись в мою сторону.

Удивительно, как хорошо мы ладили с ним в те недели. Иногда я ловил себя на том, что бездумно соскальзываю обратно, в свою былую привязанность к нему, и почти не вспоминал о его предательстве.

Лето лениво тащилось вперед. Никто не обращал на нас никакого внимания, не следил за нашей дисциплиной, мы были предоставлены сами себе. Но экзамены были на носу. Я оказался не готов к ним настолько, насколько мне хотелось бы. Союз самоубийц продолжал собираться каждый вечер, и я исправно присутствовал на сходках, потому что не хотел, чтобы Финни раскусил меня так же, как я раскусил его.

А кроме того я не хотел позволить ему обойти меня, хотя прекрасно знал: совершенно неважно, кто возьмет верх на том дереве. Важно только то, что происходит в душе. А я уже понял, что тайное убежище Финни — одинокое, эгоистичное честолюбие. Он был не лучше меня, независимо от того, кто побеждал во всех наших состязаниях.

Экзамен по французскому языку был назначен на последнюю пятницу августа. В четверг во второй половине дня мы с ним занимались в библиотеке; я повторял слова, он писал записочки — «jene[1]дам ломаного гроша за le1тапса1$[2]», «lesfillesenFrancene[3]носят lespantelons[4]» и передавал мне с серьезным видом в качестве aide- mеmoire[5]. Разумеется, мне ничего не удалось сделать. После ужина я отправился к себе в комнату, чтобы попробовать еще раз. Финеас явился спустя несколько минут после меня.

   Вставай, старший член-основатель! — весело воскликнул он. — Элвин Чумной Лепеллье объявил, что намерен сегодня вечером совершить наконец квалификационный прыжок, чтобы сохранить лицо.

Я ни на секунду в это не поверил. Чумной Лепеллье, даже окажись он на тонущем корабле, впал бы в ступор и ни за что не прыгнул бы в воду. Финни это придумал, чтобы помешать мне хорошо сдать экзамен. Я повернулся к нему с выражением напускного смирения.

    Если он прыгнет с того дерева, можешь называть меня Махатмой Ганди.

  Ладно, — рассеянно согласился Финни. Но все равно мы должны там быть. Кто знает — а вдруг он действительно прыгнет на этот раз.

   Ой, ради бога! — Я захлопнул французский учебник и проворчал: — Заниматься надо! Заниматься! Понимаешь? Учебники. Работа. Экзамены. — Я встал и с грохотом придвинул стул к столу. — Ладно, пошли. Посмотрим, как трусливый малыш Лепеллье не прыгнет с дерева, и мои хорошие оценки пойдут коту под хвост.

Он взглянул на меня с интересом и удивлением.

   Я не знал, что тебе нужно заниматься, — просто ответил он. — Никогда не думал, что ты вообще это делаешь. Мне казалось, что у тебя получается само собой.

Похоже, он провел своего рода параллель между моими занятиями и своими спортивными способностями. Возможно, ему казалось, что все, в чем человек преуспевает, дается ему без труда. Он еще не знал, что сам-то он уникален.

Мне не удалось сохранить естественную интонацию голоса.

    Если мне надо заниматься, то и тебе тоже, — выдавил я.

   Мне? — Он едва заметно улыбнулся. — Слушай, я могу заниматься до скончания веков и все равно никогда не поднимусь выше отметки «удовлетворительно». Но ты — другое дело, ты же умный. Нет, правда. Если бы у меня были такие мозги, как у тебя, я бы... я бы вскрыл себе череп, чтобы люди могли их увидеть.

Он положил ладони на спинку стула и наклонился ко мне.

  Я знаю. Мы много дурачимся и все такое, но иногда приходится быть серьезным, в некоторых отношениях. Если ты в чем-то по-настоящему хорош. я хочу сказать, если никто или мало кто может в этом с тобой сравниться, тогда ты должен относиться к этому серьезно. — Он осуждающе нахмурился. — Почему ты раньше не говорил, что тебе нужно заниматься? Не отходи от письменного стола — и все отличные отметки будут твоими.

    Подожди минутку, — непонятно к чему повторил я.

  Все в порядке. Я прослежу за стариной Чумным. Хотя думаю, что он скорее всего не собирается прыгать. — Финни был уже у двери.

    Подожди, — более требовательно сказал я. — Подожди минутку. Я иду.

Мы отправились через весь кампус, следуя за собственными гигантскими тенями, Финеас принялся болтать на своем диком французском, чтобы дать мне дополнительную возможность попрактиковаться. Я не отвечал, мой мозг пытался постичь новые измерения обособленного пространства моего существования. Какой бы страх ни испытывал я перед тем деревом, он был ничто по сравнению с этим. Сейчас опасность грозила не моей шее, а моему рассудку. Финни никогда ни секунды не завидовал мне! Теперь я понимал, что между нами не было и не могло быть никакого соперничества. Мы были сделаны из разного теста.

Этого я вынести не мог. Мы подошли к остальным, уже слонявшимся вокруг дерева, и Финеас, в возбуждении от догорающего заката, от предстоящего испытания деревом, от соревновательного напряжения, охватившего всех нас, начал лихорадочно сбрасывать одежду. В такие моменты он расцветал и жил по-настоящему.

  Пошли, ты и я, — крикнул он. Его осенила новая идея. — Мы прыгнем вместе. Здорово придумано, а?

Теперь уже ничто не имело значения, я равнодушно был готов согласиться на что угодно. Он начал подниматься, цепляясь за деревянные колышки, и я полез следом за ним к высокому суку, нависавшему над берегом. Финеас немного продвинулся по нему вперед, для равновесия держась рукой за ближайшую тонкую веточку.

    Подойди чуть поближе, — сказал он, — и тогда мы сможем прыгнуть рядом.

Открывавшийся сверху вид был потрясающим: темно-зеленые пространства

игровых полей, окруженных густым кустарником, белый, кажущийся крохотным школьный стадион за рекой. Падавшие у нас из-за спины длинные лучи заходящего солнца, бликуя, освещали кампус, делая рельефными малейшие неровности земли, подчеркивая особость каждого куста.

Крепко держась за ствол, я сделал шажок вперед, и тут колени у меня подогнулись, и я качнул сук. Финни, потеряв равновесие, повернул голову, взглянул на меня с чрезвычайным интересом, а потом рухнул боком, обламывая мелкие ветви на своем пути, и грохнулся на берег с отвратительным неестественным стуком. Это было его первое неуклюжее физическое действие, какое я видел. С бездумной решительностью я шагнул на край сука и прыгнул в воду, от моего былого страха не осталось и следа.

 



[1] Я не. (франц.).

[2]  Французский язык (франц.).

[3]  Французские девушки не. (франц.).

[4]  Искаженное pantalones (франц.) — панталоны.

[5]  Памятная записка, меморандум (франц.).