Сепаратный мир. 6.

 

Но новый, энергичный ветер подхватил и понес все, как первую опавшую листву. Летний семестр — когда временные педагоги, заменявшие ушедших в отпуск постоянных наставников, пичкали знаниями несколько десятков мальчиков и когда большинство школьных традиций, чтобы уберечь от зноя, было убрано на склад, — этот летний семестр закончился. Такой семестр проводился в школе впервые, что же касается зимних, то нынешний был сто шестьдесят третьим в истории школы, и руководство, вновь собравшееся к его началу, разгоняло дух летнего благодушия, как ветер — осенние листья.

Во время первого богослужения в часовне наставники сидели на своих всегдашних местах «в партере» — перед нами и под прямыми углами к нам, — усталым выражением лиц и непринужденностью поз словно бы демонстрируя, что они вообще никуда не отлучались.

Пятеро учителей из самых молодых отсутствовали — ушли на войну. Мистер

Пайк явился в военно-морской форме; у курсанта военно-морского училища, видимо, сработал рефлекс, приведший его в этот день по старой памяти в Девонскую школу. Лицо у него было таким же мягким и безысходным, как всегда. Луной белея над щеголеватой жестко накрахмаленной матроской, оно придавало ему вид самозванца.

Преемственность была основным принципом. Исполнялись одни и те же гимны, звучала одна и та же проповедь, делались одни и те же объявления. Случился лишь один сюрприз: «на определенный период» — тогда эта фраза вошла в моду — исчезли девушки-горничные. Однако преемственность всячески подчеркивалась: не возобновление, а продолжение воспитания юношества в духе нерушимых традиций Девонской школы.

Я — быть может, я один — знал, что это неправда. Прежний Девон просочился сквозь пальцы за эти недооцененные жаркие месяцы. Традиции были порушены, стандарты снижены, все правила забыты. В те ослепительные дни манкирования учебой мы никогда не думали о том, к чему нас снова призывали теперь во вступительной проповеди, — Чем Мы Обязаны Девонской Школе. Мы думали о себе, о том, чем обязан Девон нам, и брали от него все это и гораздо больше. Для службы был выбран гимн «Дорогой Господь и Отец человечества, прости нам наши неразумные пути»[1], которого мы не слышали ни разу за все лето. У нас в ходу была другая музыка — цыганская, вольная, которая вела нас, не прощенных, как раз неразумными путями. И я был этому рад, я почти встроился за лето в ее бренчащий танцевальный дерзкий ритм.

Однако все это закончилось в длинных лучах заходящего солнца, там, на дереве, с которого сорвался Финеас.

Летом мы являли собой самочинное сборище, не управляемое ничем, если не считать эксцентричных идей Финеаса. Теперь официальные старосты и идейные лидеры классов возьмут управление на себя, полагая само собой разумеющимся свое право контролировать аллеи и поля, которые летом мы считали принадлежащими только нам. Меня поселили в той же комнате, которую мы с Финни делили летом, а напротив, через коридор, в большом двухкомнатном апартаменте, где Чумной Лепеллье весь июль и август провел в мечтаниях и в пыли, пронизанной солнечными лучами, за окнами, через которые в комнату робко протягивал свои ветви плющ, Бринкер Хедли устроил свой штаб. Эмиссары уже шныряли туда, чтобы посовещаться с ним. Чумного, горемычного, как и все учащиеся последнего класса, перевели в комнату, затерянную где-то в недрах старого здания, стоявшего среди деревьев по дороге к спорткомплексу.

<...>

Однажды на кривой, ломаной дороге, ведущей от общежития, мне повстречался мистер Ландсбери. <...>

  Тебе звонили по междугородной, — сказал он тоном судьи, выполняющего неприятную обязанность сообщить подсудимому, что тот невиновен. — Я записал номер телефонистки в блокноте возле аппарата у себя в кабинете. Можешь зайти и позвонить.

    Большое спасибо, сэр.

Он поплыл дальше по улице, больше не обращая на меня никакого внимания, а я подумал: «Интересно, кто из домашних заболел?»

Но, дойдя до его кабинета — мрачной комнаты с низким потолком, уставленной книжными стеллажами и черными кожаными креслами, с подставкой для трубки и полом, застеленным потертым коричневым ковром, комнаты, куда ученики заходили редко, ну разве что получить нагоняй, — я увидел, что номер в блокноте был не кодом моего родного города, а кодом, от которого у меня сердце замерло.

Я набрал его и с удивлением слушал, как телефонистка привычно устанавливает соединение, словно это был самый заурядный междугородный звонок, потом ее голос ушел с линии и послышался голос Финеаса.

    С началом нового учебного года!

    Спасибо, большое спасибо! Ты... звучишь... я рад слышать твой...

    Кончай заикаться, это ведь я плачу за звонок. С кем тебя поселили в комнате?

    Ни с кем. Они никого больше в нашу комнату не поселили.

  Держат место для меня! Добрый старый Девон. Но ты в любом случае не позволишь им никого к тебе подселить, ведь правда?

Дружелюбие, естественно исходящая от него привязанность — единственное, что я мог различить в его голосе.

    Нет, конечно, нет!

  Я так и думал. Друзья-соседи остаются друзьями-соседями. Даже если время от времени у них бывают стычки. Господи, когда ты был здесь, у тебя совсем в голове помутилось.

    Да, наверное. Наверное, совсем помутилось.

   Крыша начисто съехала. Я просто хотел убедиться, что ты пришел в себя. За тем и позвонил. Я загадал: если ты позволил поселить на мое место кого-нибудь другого, тогда ты и впрямь рехнулся. Но ты не позволил, и я знал, что не позволишь. У меня не было и тени сомнения. Ну ладно, должен признать: всего на одну секунду была. Ты меня за это прости, Джин. Конечно, я был совершенно неправ. Ты не позволил никому занять мое место.

    Нет, не позволил.

  За то что я даже допустил такую мысль, мне следовало бы застрелиться. Но на самом деле я знал, что ты бы не позволил.

    Нет, не позволил бы.

   А я истратил столько денег на междугородный звонок! Совершенно зря. Но я же заплатил и за то, чтобы тебя послушать. Так что говори, приятель. И лучше о чем- нибудь хорошем. Начни со спорта. Чем ты занимаешься?

    Греблей. Ну не то чтобы гребу. Помогаю команде. Я помощник администратора.

  Помощник администратора гребной команды?! — Никто не умел голосом так передать огорошенность, как Финни. — Нет, ты действительно чокнулся!

   Послушай, Финни, я вовсе не стремлюсь стать звездой школы или что-то там такое.

   Что-о-о-о?! — Гораздо отчетливей, чем что бы то ни было в кабинете мистера Ладсбери, я видел в тот момент его лицо, выражавшее полное остолбенение. — Кто говорит о том, кем кто хочет стать?!

    Тогда чего ты так разошелся?

  На кой черт тебе что-то там устраивать для какой-то команды? Зачем тебе это нужно? Какое это имеет отношение к спорту?

Значит, смысл был в том, что мое занятие не имело ничего общего со спортом как таковым. А я не желал больше никакого спорта. Этот вопрос был для меня закрыт, как если бы тогда, когда доктор Стэнпоул сказал: «Со спортом покончено», — он имел в виду меня. Я больше не верил ни себе, ни кому бы то ни было другому, кто занимался спортом. Теперь мне казалось, что все, кто играют в футбол, стремятся лишь выколотить жизнь друг из друга, а боксеры реально дерутся насмерть, и даже теннисный мяч способен обернуться пулей. В 1942 году это не было такой уж игрой воображения, потому что прыжки с дерева заменяли нам соскакивание с палубы торпедированного корабля. А в бассейне, на уроках плавания, мы отрабатывали второй этап этого действа: оказавшись в воде, нужно было изо всех сил колотить по ней руками, чтобы разогнать горящее топливо, пролившееся на поверхность.

Поэтому я сказал Финеасу:

    У меня на спорт времени не остается, я слишком занят.

За этим последовал бессвязный поток слов и восклицаний с его стороны, и я было уже решил, что тема исчерпана, пока под конец он не сказал:

  Послушай, дружище, если я не могу заниматься спортом, ты должен делать это за меня.

При этих словах как будто часть меня отделилась и безвозвратно перешла к нему, и, ощутив состояние парящей свободы, я понял, что именно это и было моей целью с самого начала: стать частью Финеаса.

 



[1]«Dear Lord and Father of Mankind» — гимн из сборника «Гимны для прихожан» (в редакции Гарретт Хордер), слова которого взяты из поэмы американского поэта Джона Гринлифа Уиттьера «Сомский котел».