Сепаратный мир. 7.

 

 

рекомендуем техцентр

  Ну, Джин... — Его сияющая физиономия появилась из-за приоткрытой двери. Бринкер выглядел типичным продуктом частной школы в своем сером габардиновом пиджаке с как будто вручную пришитыми квадратными накладными карманами, в консервативном галстуке и темно-коричневых кордовских туфлях. Все его лицо — брови, рот, нос, все остальное — состояло из прямых линий, и свой шестифутовый рост он тоже нес исключительно прямо. Он был похож на спортсмена, но, кстати, отнюдь не являлся им, поскольку был слишком занят политикой и организационными обязанностями. Ничто в Бринкере не вызывало антипатии, пока ты не видел его со спины; я это увидел, когда он повернулся, чтобы закрыть за собой дверь. Фалды его габардинового пиджака слегка расходились над мощным крестцом, и именно это, как я вспомнил безо всякой насмешки, было характерной особенностью Бринкера: его крепкие, четко очерченные, не чрезмерно большие, но очень крутые по форме и плотные ягодицы.

   .вот, значит, как ты кайфуешь тут в своем славном одиночестве, — добродушно продолжил он. — Вижу, ты пользуешься немалым влиянием. Такая большая комната — и вся тебе одному. Хотел бы я уметь устраиваться как ты. — Он откровенно ухмыльнулся, плюхнулся на мою койку и вольготно откинулся назад, опершись на локти, — как дома.

Бринкеру Хедли, первому номеру в классе, не к лицу было признавать мою влиятельность. Я хотел было возразить, что, хоть он и делит жилье с соседом, но это лишь всего боящийся Брауни Перкинс, который никогда в жизни никоим образом не покусится на комфорт Бринкера, и что у них-то две комнаты, причем в передней даже есть камин. Но ничего подобного я ему не высказал. Несмотря на положение, которое он занял в нынешнем зимнем семестре, Бринкер мне нравился, он вообще нравился почти всем.

Однако не успел я ему что-либо ответить, как он снова заговорил своим беззаботным тоном. Если только была возможность не дать разговору принять унылый оборот, он ее никогда не упускал.

  Пари держу: ты с самого начала знал, что Финни не вернется в школу этой осенью. Поэтому и выбрал его в соседи по комнате, так?

   Что? — Я молниеносно развернулся на стуле, отодвинулся от стола и оказался лицом к лицу с Бринкером. — Нет, конечно же, нет. Как я мог предвидеть такое развитие событий?

Бринкер скользнул взглядом по моему лицу.

  Да ты же сам это и устроил. — Он широко улыбнулся. — Ты все знал наперед. Спорим, это все твоих рук дело?

   Не будь идиотом, Бринкер. — Я снова развернулся к столу и начал суетливо, безо всякой цели перекладывать книги. — Что за бред ты несешь? — Даже для моих собственных ушей, в которых громко пульсировала кровь, мой голос звучал слишком уж натянуто.

    Аа-а-а! Правда глаза колет, да?

Я посмотрел на него со всей язвительностью, какую способен выразить человеческий взгляд. Он принял вид обвинителя.

   Ну конечно! — Я издал короткий смешок. — Кто б сомневался. — Следующие слова вырвались у меня сами собой: — Правда всегда наружу выйдет.

Его рука свинцовой тяжестью легла мне на плечо.

   В этом можешь не сомневаться, сын мой. При нашей свободной демократии, даже если приходится драться за нее, правда выйдет наружу всегда.

Я встал.

    Курить хочется. Не составишь компанию? Пойдем в курилку.

    Да-да. С тобой — хоть в темницу.

Комната для курения и впрямь была похожа на темницу. Она находилась в подвале, в чреве, так сказать, общежития. Там уже собралось человек десять курильщиков. В Девоне у каждого было много лиц для предъявления публике; в классе вид у нас был если не ученый, то по крайней мере приличествующе внимательный; на игровых площадках мы выглядели невинными экстровертами; а в курилке очень напоминали преступников. Чтобы отвратить нас от курения, школа придавала этим комнатам как можно более гнетущий вид. Окна находились под самым потолком и были маленькими и грязными, из кожаной обивки мебели торчали внутренности, столы были изуродованными, стены — пепельного цвета, а полы — цементными. Из радиоприемника с неустойчивой связью сквозь треск неслось что-нибудь очень громкое, а потом вдруг обрывалось зловещей тишиной.

рекомендуем техцентр

   Джентльмены, вот вам подсудимый, — объявил Бринкер, хватая меня за шею и вталкивая перед собой в курилку. — Передаю его в ваши компетентные органы.

Сквозь густой дым в курилку начало медленно пробиваться веселое настроение. Фигура, ссутулившаяся возле радиоприемника, из которого в этот момент как раз неслись громкие хриплые звуки музыки, наконец распрямилась и произнесла:

    В чем обвиняется?

   В том, что избавился от соседа по комнате, чтобы стать ее полноправным хозяином. То есть — в гнусном предательстве. — Бринкер многозначительно помолчал. — Практически в братоубийстве.

Дернув шеей, я сбросил его руку и процедил сквозь зубы:

    Бринкер...

Он остановил меня, предостерегающе подняв руку.

   Ни слова! Ни звука! Вам еще будет предоставлена возможность высказаться в свое оправдание.

    Черт тебя дери! Заткнись! Ты совершенно не знаешь меры в своих шутках.

Это было ошибкой; радио вдруг замолчало, и мой голос, громко прозвучавший

во внезапно наступившей тишине, всех возбудил.

   Значит, ты убил его, да? — Какой-то парень, с трудом распрямляясь, встал с дивана.

   Ну. — рассудительно произнес Бринкер, — не то чтобы убил. Финни балансирует между жизнью и смертью дома, под присмотром скорбящей старушки- матери.

Мне нужно было как-то вмешаться, иначе я рисковал полностью утратить контроль над ситуацией.

  Я не совершил абсолютно ничего дурного, — начал я как можно более непринужденно. — Я... единственное, что я сделал, это... подсыпал щепотку мышьяка в его утренний кофе.

   Лжец! — зарычал на меня Бринкер. — Пытаешься выкрутиться с помощью ложного признания, да?

На это я коротко хохотнул, что вышло непроизвольно.

  Нам известны истинные обстоятельства преступления, — продолжал тем временем Бринкер. — Там, наверху, на этом. погребальном дереве у реки, не было никакого яда и вообще ничего такого коварного.

   A-а, вам известно про дерево. — Я попытался с притворным чувством вины покорно склонить голову, но получилось так, словно кто-то прижал ее вниз. — Да, гм, да, там, на дереве, случилось небольшое contretemps.

Моя уловка — смешно исковеркать французское произношение, чтобы переключить внимание, — цели не достигла.

  Расскажи нам все, — хрипло потребовал младший мальчик, сидевший за столом. Был в его голосе какой-то тревожный призвук, какая-то непритворно заговорщицкая нотка, словно он искренне верил буквально всему, что тут говорилось. Такое отношение показалось мне почти оскорбительным, как будто человек, прознавший про твой интимный секрет, обещает не сказать никому ни слова, если ты поведаешь ему все в мельчайших подробностях.

  Ну, — ответил я более уверенным голосом, — сначала я украл все его деньги. Затем обнаружил, что он смухлевал при поступлении в Девон, и стал шантажировать его родителей, а потом я. — Все шло хорошо, кое-кто заулыбался, даже тот, младшеклассник, похоже, начал понимать, что воспринимать шутку всерьез в Девоне считается большой ошибкой. — Потом я. — Мне осталось лишь добавить «столкнул его с дерева» — и цепь неправдоподобных событий замкнулась бы в комическое кольцо, всего несколько слов — и, вероятно, этот кошмар в темнице закончился бы.

Но я почувствовал, как у меня перехватило горло, и не смог произнести эти слова, так и не смог.

Я развернулся к младшекласснику.

  Что я тогда сделал? — потребовал я от него ответа. — Держу пари, у тебя полно предположений на этот счет. Ну, давай, восстанови картину преступления. Вот мы стоим на дереве. И что случилось потом, Шерлок Холмс?

Его глаза виновато бегали туда-сюда.

    Спорим, потом ты его просто столкнул.

  Слабая версия, — сказал я небрежно, плюхаясь на стул, словно утратил всякий интерес к игре. — Ты проиграл. Ты не Шерлок Холмс, ты — доктор Ватсон.

Все посмеялись над младшим товарищем, а тот смущенно заерзал, и вид у него сделался еще более виноватым. Среди завсегдатаев курилки позиции его были очень слабы, да и с тех я его с легкостью сбросил. Со дна своего поражения он зыркнул на меня, и я к своему удивлению понял, что, посмеявшись над ним, навлек на себя его откровенную ненависть. Но я был рад заплатить такую цену за свое избавление.

  Французский, французский! — воскликнул я. — Хватит этих contretemps.Я должен идти учить французский. — И удалился.

Когда я поднимался по лестнице, до меня донесся голос из курилки:

  Забавно, он притащился сюда из самого общежития и не выкурил ни одной сигареты.

Но и об этой странности все вскоре забыли. Я не выявил среди них ни Шерлока Холмса, ни даже доктора Ватсона. Ни у кого не оказалось желания преследовать меня,

рекомендуем техцентр

Непредвиденное осложнение (франц.).

никто ничего не выпытывал, не строил никаких догадок. Ежедневные списки поручений становились все длиннее по мере того, как длиннее становились лучи идущего на убыль осеннего солнца, пока к середине октября и лето, и первый день учебы, и даже каждый вчерашний день не стали уходить в прошлое и забываться, поскольку день завтрашний всегда изобиловал массой новых дел.

Кроме уроков, спортивных и клубных занятий была еще и война. Бринкер Хедли мог, конечно, если ему так хотелось, сочинить самое короткое в мире стихотворение о войне:

Война

Скучна,

но всем нам приходилось теперь более деятельно работать на нее. Прежде всего, местный урожай яблок оказался под угрозой гниения, потому что все сборщики ушли в армию или работали на военных заводах. В течение нескольких солнечных дней мы собирали яблоки, за что нам платили наличными. Это вдохновило Бринкера на «Оду яблоку»:

Наша страда —

Три кита Ратного труда.

Новизна занятия и деньги приводили нас в возбуждение. Жизнь Девона все еще была очень близка к мирной; война в худшем случае казалась «скучна», по слову Бринкера, и от нас не требовалось никаких иных повинностей, кроме дня, проведенного во фруктовом саду.

Вскоре после этого, рано даже для Нью-Гемпшира, выпал снег. Произошло это очень эффектно: однажды поздним утром я поднял голову от стола и в прямоугольнике окна увидел, как крупные хлопья, кружась, опускаются на аккуратно подстриженный кустарник, обрамлявший дорожки, на три вяза, все еще сохранявшие большую часть листвы, на еще зеленые лужайки. С каждой минутой они увеличивали толщину снежного покрова, словно безмолвное войско спокойно, без шума и суеты, завоевывало окружающее пространство. Я наблюдал, как снежные хлопья летели мимо моего окна, их игривый полет как будто говорил: не принимай нас всерьез, этот ранний снегопад — лишь безобидный фокус.

И оказалось, что так оно и есть. В ту ночь школа затянулась тонким белым покрывалом, но следующее утро было ярким, почти ласковым, и всё до последней снежинки растаяло. В выходные, тем не менее, снег пошел снова, еще два дня спустя он усилился, и к концу недели землю уже на всю зиму укутал снежный покров.

Так же и война, начавшись для нас почти комически, с объявления о горничных и сбора яблок, продолжилась постепенным вторжением в недра школы. Ранний снег был рекрутирован ею как авангард наступления.

Снежные заносы парализовали работу сортировочных станций в одном из крупных городов к югу от нас, одну — на линии, соединяющей нас с Бостоном, другую — с Мэном. На следующий день после самого сильного снегопада, чтобы откопать их, двести человек добровольцев уговорили провести день с лопатами в руках — согласно Программе чрезвычайной помощи, которую преподавательский состав школы принял минувшей осенью. За это тоже платили. Поэтому все мы вызвались добровольцами. <...>

Мы провели странный день, вкалывая на сортировочной станции. К тому времени, когда мы туда прибыли, снег стал серым от сажи, мокрым и тяжелым. Нас разделили на бригады, каждой руководил кто-нибудь из старых железнодорожников. Мы с Бринкером и Четом оказались в одной бригаде, но веселой атмосферой яблоневого сада тут и не пахло. Единственное, что мы видели вокруг, это унылые

краснокирпичные здания депо и складов, окружающие сортировочный двор, и мы с трудом откапывали то, что руководивший нами железнодорожник называл «подвижным составом», — мрачные товарные вагоны, прибывшие с разных концов страны и застрявшие здесь в снегу. Бринкер спросил старика, не уместнее ли теперь называть их «неподвижным составом», но тот, посмотрев на него со смутной неприязнью, не ответил. Ничего забавного в тот день не случилось, работа была тяжелой и однообразной.

Около половины пятого настал момент торжества. Главный путь был расчищен, и первый состав медленно загрохотал по нему. Мы смотрели, как он надвигается на нас, выбрасывая из трубы клубы пара, еще больше сгущавшие общую пасмурность.

Выстроившись шеренгами с обеих сторон пути, мы приготовились приветствовать машиниста и пассажиров. Окна во всех купе были открыты, и пассажиры висели в них гроздьями; все они были мужчинами, насколько я разобрал, все — молодыми, и все — похожими друг на друга. Это был воинский эшелон.

Ребята были не намного старше нас, но, хотя их, видимо, только-только призвали, нам они, проплывающие мимо наших закопченных шеренг, представлялись отборными армейскими частями.

Когда поезд скрылся из виду, мы, трудяги, глядя друг на друга через только что расчищенный путь, ощутили какую-то пустоту, и даже Бринкеру не пришло в голову никакой уместной шутки. Скученные на этом сортировочном узле, в то время как весь мир устремляется совсем в иные места, мы казались себе всего лишь детьми, играющими в игры среди настоящих героев.

Наконец день закончился. Изначально серый, к концу он посерел еще больше: небо, снег, лица, душевное состояние — все стало темно-серым. Мы снова погрузились в старые, удручающие, тускло освещенные вагоны, ожидавшие нас, повалились на неудобные зеленые сиденья, и никто не произнес ни слова, пока мы не отъехали на несколько миль. <...>

Возвращаясь с вокзала в школу в сгущающихся сумерках, Бринкер сказал:

— Все, с меня хватит. Записываюсь в армию. Завтра же.

При этих его словах я страшно возбудился. Это стало логической кульминацией всего неудачного дня и всего расхлябанного девонского семестра. Наверное, я уже давно ждал, чтобы кто-нибудь произнес их и заставил меня самого подумать о решительном шаге.

Завербоваться. С грохотом закрыть за собой дверь в прошлое, сменить кожу, поломать весь былой образ жизни — тот сложный ее узор, который я плел с самого рождения, со всеми его темными нитями, необъяснимыми символами, изображенными на традиционном фоне — домашнем белом и школьном голубом, — со всеми этими жилами, сплетение которых требует ловкости виртуоза, чтобы не оборвался канат, привязывающий тебя к прошлому. Я жаждал взять гигантские военные ножницы и разрезать его: чик! — и вмиг в руках у меня не останется ничего, кроме катушки ниток цвета хаки, из которых, как бы туго ни были они скручены, можно сплести только простое гладкое одноцветное полотно.

рекомендуем техцентр

Не то чтобы будущая жизнь казалась прекрасной. Война смертельно опасна, кто спорит. Но я привык находить смертельную опасность во всем, что меня привлекало; нечто смертельное всегда таилось во всем, чего мне хотелось, во всем, что я любил. А если ничего такого не было, как, например, с Финеасом, я сам привносил это.

Я расстался с Бринкером во дворе. То была ночь, словно бы специально предназначенная для тяжких раздумий. Отдельные яркие звезды пронзали черноту неба, не скопления их, не созвездия, не Млечный путь, как бывает на Юге, а одиночные точки холодного света, так же далекие от романтики, как лезвие ножа. Они царили над Девоном, безмолвным под мягкой оккупацией снега; холодные звезды янки властвовали над этой ночью. Они не пробуждали во мне мыслей о Боге или о матросской службе, или о великой любви, как это делало звездное небо там, дома. Здесь, в свете этих холодных игл, я думал о решении, которое мне предстояло принять.

Я живо взбежал по лестнице общежития. Быть может потому, что перед моим мысленным взором все еще стоял образ ярких ночных звезд, этих одиночных световых стрел, пронзающих тьму, быть может, именно поэтому теплый желтый свет, струившийся из-под двери моей комнаты, произвел на меня такое ошеломляющее впечатление. Это был элементарный шок от неожиданности. Свет в комнате не должен был гореть. Но он, словно живой, тонкой желтой полоской струился из-под двери, высвечивая пыль и трещины пола в коридоре.

Схватившись за ручку, я распахнул дверь. Он сидел на моем стуле перед столом и, наклонившись, пытался пристроить под ним толстое сооружение, охватывавшее ногу, так что над столом виднелись лишь знакомые, тесно прижатые к черепу уши и коротко остриженные каштановые волосы. Он поднял голову и вызывающе ухмыльнулся.

— Привет, дружище! А где же духовой оркестр?

 

Все события дня растаяли, как первый ненадежный зимний снег. Финеас вернулся.