РУФЬ. 2

 

-     Тед так много рассказывал о вас, я до­ждаться не могла нашей встречи, - прогово­рила Руфь.

Во время своего долгого путешествия Руфь часами представляла себе, как будет говорить с миссис Фолкнер, как завоюет ее расположение. Она дюжину раз повторила про себя и подправила свою биографию в ожидании вопроса: «Ну а теперь расскажите мне о себе». Она бы начала рассказ со слов: «Что ж, боюсь, родственников у меня не осталось - во всяком случае близких. Отец мой был полковником кавалерии и...»

Но мать Теда не стала задавать вопросов. Не говоря ни слова, миссис Фолкнер задум­чиво налила в две рюмки шерри из дорогого на вид графина.

-    Личные вещи, - проговорила наконец она. - Мне сказали, их отправили вам.

Руфь на мгновение замешкалась.

-     А, те вещи, что были с ним за границей? Да, они у меня. Это обычное дело. я имею в виду, их всегда отправляют жене.

-    Наверняка это автоматически делают какие-то машины в Вашингтоне, - с иронией произнесла миссис Фолкнер. - Генерал про­сто нажимает кнопку и. - Она не закончила фразу. - Будьте любезны, верните их мне.

-    Они мои, - запротестовала Руфь, сама понимая, насколько ребячески это звучит. - Он хотел бы, чтобы они были у меня.

Она взглянула на крошечную до нелепости рюмку с шерри и подумала, что понадоби­лось бы двадцать таких, чтобы как-то пере­жить настигшее ее суровое испытание.

-    Если вам так легче, можете и дальше считать их своими, - терпеливо продолжала миссис Фолкнер. - Я просто хочу, чтобы все было собрано в одном месте - то немногое, что осталось.

-      Боюсь, я не совсем понимаю.

Миссис Фолкнер обернулась и благоговей­но произнесла:

-     Если собрать все эти вещи вместе, он станет немножко ближе. - Она включила торшер, который неожиданно залил комнату ярким светом. - Они ничего не значат для вас, - сказала она. - Если бы вы были мате­рью, то поняли бы, насколько бесценны они для меня.

Она пальцем стерла пылинку с резной за­стекленной горки, которая стояла у стены, опираясь на ножки в виде львиных лап.

-    Видите? Я оставила в горке место для тех вещей, что должны быть у вас.

-      Очень мило, - проговорила Руфь.

Она представила себе, что сказал бы Тед об этой горке - с его детскими ботиночками, книжками детских стишков, перочинным ножиком, бойскаутским значком. Помимо дешевой сентиментальности, Тед наверняка почувствовал бы во всем этом и что-то боль­ное.

Миссис Фолкнер не сводила с жалких без­делушек благоговейного взора широко рас­крытых, немигающих глаз.

Руфь попыталась разрушить чары.

-     Тед говорил мне, вы очень здорово управляетесь в магазине. Хорошо ли сейчас идут дела?

-    Я рассталась с работой, - проговорила миссис Фолкнер отсутствующим голосом.

-    Правда? Тогда у вас появилось много времени для всяких дел в клубе?

-      Я ушла из клуба.

-     Понятно, - солгала Руфь, сняла перчат­ки, затем снова их надела. - Тед говорил, вы замечательный оформитель, и я вижу, что он был прав. Он говорил, вы каждые год-два меняете все в квартире. Что планируете сде­лать в следующий раз?

Миссис Фолкнер с трудом оторвалась от своей горки.

-    Здесь больше ничто и никогда не изме­нится. Вещи у вас в чемодане?

-     Их не так уж много, - сказала Руфь. - Его бумажник.


-    Из кордовской телячьей кожи, верно? Я подарила ему его, когда он закончил началь­ную школу.

Руфь кивнула, открыла чемодан и приня­лась в нем копаться.

-      Письмо мне, две медали и часы.

-    Часы, пожалуйста. Там на обратной сто­роне гравировка от меня на его двадцать первый день рождения. У меня для них при­готовлено место.

Руфь покорно протянула ей вещи Теда.

-      Письмо я хотела бы оставить себе.

-    Конечно, вы можете оставить письмо. И медали. Они не имеют ничего общего с тем мальчиком, о котором я хочу помнить.

-     Он был мужчиной, не мальчиком, - мяг­ко возразила Руфь. - И хотел бы, чтобы его запомнили именно таким.

-    Это ваш способ помнить его, - сказала миссис Фолкнер. - Уважайте мой.

-     Простите, - проговорила Руфь. - Я ува­жаю. Но вам следовало бы гордиться тем, что он был храбрым и...

-     Он был мягким, чувствительным и умным! - прервала ее миссис Фолкнер с неожиданной страстью. - Его нельзя было посылать за океан. Они попыта­лись сделать его жестким простаком, но в душе он всегда оставался моим маль­чиком.

Руфь встала и оперлась о горку - или усы­пальницу. Наконец она поняла, что проис­ходит, что стоит за враждебностью миссис Фолкнер. Для нее Руфь была лишь одним из тех безликих далеких заговорщиков, что за­брали у нее Теда.

-      Ради всего святого, осторожнее!

Удивленная, Руфь резко отшатнулась от

горки. Какой-то маленький предмет со­скользнул с открытой полки и разлетелся на полу на белые осколки.

-      Ах, мне так жаль!..

Миссис Фолкнер была уже на коленях, пальцами сгребая осколки.

-      Как вы могли! Как вы могли!

-     Мне ужасно жаль. Могу я купить вам другое?

-     Она хочет знать, может ли купить мне другое, - дрожащим голосом обратилась миссис Фолкнер к невидимой аудитории. - И где же это вы сможете купить блюдечко для конфет, которое Тед сделал своими собствен­ными маленькими ручками, когда ему было всего семь?

-      Его можно склеить.

-     Можно склеить? - трагически возгласи­ла миссис Фолкнер. Она поднесла осколки прямо к лицу Руфи. - Вся королевская кон­ница и вся королевская рать.

-    Слава небесам, их было два. - Руфь по­казала на второе глиняное блюдечко на пол­ке.

-    Не троньте! - вскричала миссис Фол­кнер. - Не троньте здесь ничего!

Вся дрожа, Руфь поспешила убраться по­дальше от горки.

-     Я лучше пойду. - Она подняла воротник пальто. - Могу я воспользоваться вашим те­лефоном, чтобы вызвать такси?

Агрессивность миссис Фолкнер мгновен­но сменилась непреклонностью.

-     Нет. Вы не можете забрать у меня дитя моего мальчика. Пожалуйста, дорогая, по­пытайтесь понять и простить меня. Это ма­ленькое блюдечко было для меня священно. Все, что осталось после моего мальчика, свя­щенно, вот почему я так повела себя. - Она крепко вцепилась в краешек рукава Руфи. - Вы ведь понимаете, правда? Если в вас есть хоть капля сострадания, вы простите меня и останетесь.

С едва сдерживаемым раздражением Руфь выпустила из легких воздух.

-     Если не возражаете, я хотела бы сразу отправиться в постель.

 

Она вовсе не устала, напротив, была на­столько вздернута, что не сомневалась: ночь придется провести, таращась в потолок. Но ради того, чтобы больше не обменяться и словом с этой женщиной, была готова не­медленно спрятать унижение и разочарова­ние в белом беспамятстве постели.