Перечень воинов

 

Такая картина.

Отдышавшись, через несколько времени я забрался в самую глубь завода, где позади стальных громадин — танков и бронетранспортеров — возле стены валялись в беспорядке пустые бочки из-под топлива. Я сел на одну из них и прислонился спиной к холодной кирпичной стене, разминая отекшие ноги. В огромном помещении было сыро, пахло соляркой и ржавчиной. Усталость навалилась внезапно и оглушительно. Я отрешенно смотрел в пасмурное небо, где в отверстых воротах танкового завода проносились серые облака. Ненависть к врагу немного поутихла, и я с грустью вспоминал товарищей, столь просто и безыскусно отдавших Отечеству свои драгоцен­ные жизни, — будто отказались ст просмотра много раз виденного ими художественного фильма.

Бой перемещался от завода к железнодорожным путям и обратно. Тактика: стреляй, в кого увидишь. Прапорщик Шматко сразил сорок солдат противника. Я, Кот, Грог и Папандопуло не сильно отстали от него, и мы победили. Едва не подвел Белл — неожиданно он оторвался от компа и помчался к начальнику первого конвейера разбираться из-за ошибок при общем планировании работ.

Белл, к несчастью, был очень ответственный работник и не на шутку гордился принадлежностью к первому конвейеру. Иногда мне и самому хотелось вне работы, в кругу знакомых, похвастать тем, что я с первого (тупое тщеславие) — наш корпус считался лучшим в стране. Первый — всегда первый, и закручивать гайки почетнее, чем откручивать. Этого не объяснишь, это понятно само собой, но работники второго конвейера (конвейера по откручиванию гаек) придерживались обратного мнения и в своем упорстве были похожи на извращенцев — так полагали мои коллеги. Но я-то из- за конкурентных гаечных расхождений сильно не переживал (хватало бессонных ночей над планированием предстоящих боев), а вот Белл!..

  Смотри, — говорил он, указывая на грубо прикрученную одним из работников цеха гайку, — о каком зрителе после этого можно говорить всерьез! Полное неуважение к людям. Ее, гайку, надо бы нежнее, с полуповоротом, да и самому — с приподнятым подбородком стоять, как при знамени! А! — Белл от восторга ширил рот, что означало улыбку. — Ты видел вчера на четвертом конвейере? В итоговой демонстрации показали мастер-класс!

  Да, — я выразительно соглашался с Беллом, — видел. Они работают от души, а мы... — И саркастически кривил рот, чтобы потрафить соратнику.

  Да-да, точно! — Лицо друга озарилось счастьем, и никто не знал, через что ему придется пройти в самое ближайшее время. Такие вот бывали между нами разговоры.

Но я вернусь к изложению главных событий.

Итак, Белл, как я писал выше, то есть не Белл, а шеф-начальник первого конвейера, 16-11, шла по нашему коридору, а на Белла в лобовую атаку шли русские. Он бросил позицию, был мгновенно убит и побежал скандалить. Увы.

Я любил Белла (Bell) больше других за неподкупную простоту в сражении. Он парадоксально ложился с оружием, где придется — даже посреди рукопашного боя, — и отстреливал врагов, долго не понимавших, откуда летят пули, — ведь перед ними валялся труп, не способный стрелять! Лишь когда опасность в виде упертых в его голову изумленных десятков глаз и их продолжения — гранатометов и прочих пистолето-автоматов — становилась невыносима, Белл срывался с места и несся, куда глаза глядят, как тяжелый состав, размахивая руками, чем наводил страх не только на противника, но и на своих. Обнаружить Белла вообще было непросто. Даже вне игры иные сотрудники гайкоцентра запросто проходили мимо него по нашему коридору и не замечали героя: он как бы сливался со стеной или с портретами ветеранов первого конвейера, которые висели вдоль этой стены. Великий воин. Если бы не эта непонятная страсть к работе.

Здесь я должен коротко охарактеризовать и других своих друзей, отметить их главные качества, чтобы помнили.

Прапорщик Шматко (FahnrichShmatko) — ариец, роста чуть выше среднего, темноволосый, с короткой стрижкой. Предпочитал МП-40, удобный, позволяющий легко передвигаться. Прапорщик в нашей команде занимал честную, открытую


позицию и отстаивал ее до последнего патрона. Чуткий к изменениям в ситуации, он — мне доводилось не раз видеть — оставив автомат, брал снайперскую винтовку и укладывал врагов, как гусей, или закидывал их гранатами, превращая тела в рваные окровавленные куски. Изящный, быстрый и очень надежный. Вера в него была такова, что многие из нас счастливо вздыхали, когда имя прапорщика возникало на мониторе.

Папандопуло (Papandopulo) — среднего роста, худощавый и светловолосый воин. Виртуоз ближнего боя. Он непременно должен подпрыгнуть, дать очередь, например, из автомата, а добить большевика или америко-англикашку — уже в падении из другого оружия. Казалось, что Папандопуло не бегает по полю боя, а летает, и лучшим его спутником был бы нож, если бы правила игры это разрешали. Папандопуло не любил снайперских боев.

Оба они, и Папандопуло, и Шматко, были из технического отдела по приему гаек от кадровых уличных собирателей и простого населения. Их работа заключалась в том, чтобы проверять, как идет прием гаек по пневматике, чтобы не было сбоев и прочая.

Теперь Курт, или Кот (DerKater) — это уже наш отдел по подготовке гаек к эфирным демонстрациям, которые и поныне любит дебилоглазое население. Кот брал своей основательностью. Внешне — широкий, темные волосы его ниспадали до плеч. Он будто создавал вокруг себя воронку, куда закручивал чужаков и безжалостно расстреливал их. Высочайший коэффициент полезного действия и верное плечо в бою. Всегда рядом. Всегда виден. У Курта был один недостаток — он не стрелял в женщин. Такое недоразумение.

Дальше — Грог (Grog). Просто брат. Мы познакомились с ним еще в институте гайкоцентра на первом курсе. Во время футбольного матча против второкурсников Грог забил два мяча в свои ворота. Во время боев, когда Грог оказывался рядом со мной, я частенько, вспоминая тот матч, отводил боеголовку его гранатомета подальше от своего виска: Грог снимал очки (у него было минус пять на оба глаза) и пытался разглядеть в бинокль хоть какую-нибудь цель. Грог — необходимое чувство риска и ответственности на войне.

Ну и я, Гиви (Givi). Я был избранный. Избранный «CallofDuty». Сейчас я могу говорить об этом открыто, теперь, когда война уже проиграна и запрещение Высоких потеряло свою силу. Я был посвященным еще в MedalofHonor, когда стал абсолютным Сёгуном (Shogun) и Вождем всех времен и народов в Shogunи Rome: TotalWarи мой переход в «CallofDuty» были обговорены свыше. Я был утвержден единогласно с неограниченными полномочиями.

Вот текст высочайшего решения:

«Результаты воина и полководца Giviошеломили нас, Создателей, и к этому нечего прибавить. Решением Правителей Giviпровозглашается избранным «CallofDuty» со всеми вытекающими отсюда полномочиями».

Далее следуют дата Вечности и подписи ста пятнадцати («ста пятнадцати» автором зачеркнуто и вновь выведено над строчкой. — Т.Т.) Императоров небес.

Сказать откровенно, я был от природы непостижим для любого бойца. Тем глубже моя скорбь. Я хотел изменить мир, но обстоятельства оказались сильнее меня.

Но не сильнее верной дружбы, пронесенной сквозь опаленные войной годы, и ради нее, ради дружбы, я и пишу сейчас эти простые солдатские строки.

Итак, я смотрел в раскрытые ворота танкового завода на то, как проносятся по небу серые зимние облака, и никого со мной не было рядом.


Я ушел в спектаторы, то есть в наблюдатели, встал с кресла и направился в курилку — передохнуть. На лестничной площадке я увидел Кота.

    Что, Курт, — спросил я его, — когда подключаемся?

Кот неопределенно пожал плечами и, сделав затяжку, просипел:

    Проходил мимо отдела покраски... сидят, отдыхают.

    Суппер там еще?

    Там. красит на дневной выпуск.

    Маляр... гадина.

    Но он мастер.

   Курт, — возразил я, — мне плевать, мастер он или нет. Он враг. И позапрошлого боя я ему не забуду. — Нервное слово застряло в горле. — Ни одной секунды, проведенной им в «Рокетс». Им нельзя прощать. Разве ты не видишь, что мир гибнет, что истинных воинов выдавливают шакалы — берут большинством! На что они еще способны, эти Федьки, Супперы, разные Канарисы. хотя Канариса не трону, он воин, но все прочие — Кака, Понтикус или нет... даже Роми. нет, не Роми, даже. я не говорю про Ваву!..

А вслух сказал: «Разумеется. Что ж, подождем, когда соберется народ». — Я улыбнулся соратнику, но сердце мое бешено стучало, оттого что я не могу ему открыться и сказать, что все очень серьезно, сказать, кто я такой на самом деле и зачем сюда послан.

Пока шла конвейерная неразбериха на демонстрационном дневном выпуске, я поджидал бойцов, но никто не появлялся.

Конвейер, конвейер. А хорошо, что у нас у всех (мы однажды встретились с противником, поговорили и поняли друг друга) были ники, настоящие имена, а не как у остальных — «исполненные глубокого смысла числа» — бессмысленные алгебро­геометрические или просто цифровые обозначения. Негодяи.

Я стал бродить по производственному центру, погруженный в неутешительные раздумья, искоса отмечая названия проплывавших мимо кабинетов. «Международный гайкообмен», 41-й треугольник. ему все равно, что произойдет, победим мы или проиграем. Чтобы взять по-мужски оружие в руки — что ты!.. Ходит на свои международные пневмоперегоны, предлагает конвейеру импортные гайки. Так и пройдет жизнь, и нечего ему будет вспомнить, кроме этих вот гайкообменов.

Как только я так подумал, дверь кабинета с надписью «Международный гайкообмен» отворилась и 41-й выглянул в коридор.

    Привет, ***! — Он назвал мое ненавистное кодовое число и улыбнулся.

«Майор ***, — поправил я международника, — привет, привет! Улыбаешься?

Думаешь спрятаться в своей конуре, когда другие за тебя будут проливать кровь, чтобы тебе сладко работалось? Вы все работаете, получаете зарплату, вас ждут дома, когда в это время (к горлу подкатил ком — я вспомнил невыносимую картину: Кака подбежал сзади к Беллу, смотрящему на облака и птиц). — 41-й . — я неутешительно покачал головой, — если рушится мир, разве можно оставаться безучастным?»

    Как дела, 41-й треугольник? — спросил я.

  Превосходно! — ответил тот с радостным выражением глупого лица. — Готовим всей группой иностранные гайки на вечер.

    На вечер? — Я сотворил участие. — О чем?

  О событиях во Франции, новую картинку сейчас видел. Просто класс, машины переворачивают, сжигают, гайки откручивают!

    Да? И гайки?

   Да, ***! Такие мощные демонстрации, полиция ничего не может! Запад деградирует! То ли еще будет!

«Майор ***», — снова поправил я 41-го, но от чрезмерного ликования тот меня не услышал.

    Мы всех порвем!

    А на очереди Германия, верно? — Я заглянул ему в глаза.

    Точно!

   Ладно! — Я ответно улыбнулся, внутренне содрогаясь от нахлынувшего омерзения к этой постылой проклятой жизни, и ничего нельзя поделать — я только могу беспомощно слушать, как союзная бомбардировочная авиация уже поднимается в воздух и город непрерывно сотрясает от огня гаубичной русской артиллерии.

Я не хотел больше обо всем этом думать и решил быстро пройти мимо международной группы. Я так и поступил, но невольно пробежался в уме по ее составу. Женщины: Пи минус игрек, 2-х умножить, Параллельная окружность... Парни: 13-й, 33-й, 133-й, Котангенс-Е... Да. Кинуть гранату и закрыть дверь. Большего они не стоят. Даже Котангенс-Е. Я видел его в нескольких боях. Ничего особенного: побродить, пострелять ради эстетики. Ему нравится черная с красной повязкой униформа. Он так и сказал однажды. Боец. Отдать в расстрельные команды или использовать для теракта. Там исключительная эстетика. Когда я ему сказал, что 47-я армия Советов соединилась в Кетцине с 4-й гвардейской танковой армией и Берлин теперь полностью окружен, он даже бровью не повел. Конечно, я не сказал ему вслух. Я не мог — это участь Избранного! Но где было его сердце? Оно было глухо к рыданиям немецких матерей — вот что я вам скажу, как глухи сердца всех этих липовых международников. О, Германия, что с нами всеми стало! GottseimeinerSeelegnadig.

   ***! — Это крикнул начальник нашего отдела 13-33. Начальники все имели двойные, а то и тройные числа, в зависимости от ранга.

    Что случилось?

   Прими, брат, гайки из Питера, там муть какая-то, барахло. Закинь в сборочную, сделаешь?

    Конечно. А на какую демонстрацию?

    Да кто ж его знает, брат? — он весело рассмеялся. — Ты ведь меня понимаешь!

   Сделаю, забудь. — Я успокоил ветерана. 13-33 работал на несколько гаечных разведок сразу и не помнил, какая из них была первой. Прежде он знал в лицо всех своих «невидимых» коллег, но производство гаек расширилось, штаты разведок заметно разбухли, и 13-33 стал «путаться в показаниях», нервничать, многое забывать, думать, что ему не доверяют, что среди поступивших на работу полно еще со школы завербованной молодежи, а руководители ему об этом не сообщили, так как. — дальше шли весьма неутешительные мысли о своей профессиональной перспективе. Кроме всего, нач. отдела с некоторого времени (возраст!) перестал отслеживать продвижение по секретной службе даже тех работников, которых хорошо знал, и великие разнообразные сомнения мучили его непрестанно. Меня, к примеру, он подозревал в давней работе на одну из «его» разведок и страдал, не понимая, являюсь я ему тайным начальником или подчиненным? Я любил выпить с ним шнапс. Мы смотрели друг другу в глаза, улыбались и все понимали. Я ведь и сам был немолод. Разведчики — особая статья. Люди одиночества.

Я отправился на прием материала не торопясь. С четвертого этажа (я находился еще на нашем, третьем) по всему центру раздавались дикие нечленораздельные крики 4-6, ответственного за дневную демонстрацию. Крики нарастали, 4-6 пронесся мимо.

Я разобрал из его воплей что-то вроде: «Где гайки из Липецка?!.. мать-перемать... где этот?!.», и 4-6 исчез в помещении художественной покраски.

В аппаратной приема гаек я встретил Роми. Мой пневмоприем из Питера должен был начаться через пять минут. Я взглянул на монитор, рядом с которым стоял Роми. На экране дергалась рваная картинка: проматывалось видео очередной партии гаек из Липецка, той самой, которую так ждали на дневной демонстрации. Роми смотрел в окно и не обращал на перегон никакого внимания. Техники сидели в углу помещения, распивая бесцветный спиртной напиток. Я чуть придвинулся к Роми, придвинулся так, чтобы он, если и заметил бы меня, то лишь боковым зрением. Я хотел сделать это мягко — не тревожа мастера напрасно. Он понимал жизнь почти как я. Роми водил взглядом по крыше главного здания техцентра, стоявшего через дорогу от нас, и высматривал снайперов. «Липецк» шел аховый, разобранный на запчасти, на мониторе вместо ровной красивой картинки крутящихся разноцветных гаек видеоряд мигал от частых гцп (генератор цветных полос) и многочисленных черных полей, корежа и без того уродливый материал. До выпуска оставались секунды, и никакой, даже самый гениальный конверист не смог бы его столь быстро отшлифовать и бросить на покраску, чтобы поспеть к началу выпуска. Роми вдруг напряженно уставился вдаль. «Заметил спрятавшегося снайпера?» — подумал я и бесшумно отошел от него к монитору, где должен был пойти мой «Питер». Роми дослал патрон в патронник и снял с оптического прицела защитные колпачки. В аппаратную ворвался режиссер-демонстратор 123.

    Ну, где Липецк!!! Озверели, что ли!!!

  А че, на.? — отозвался Роми, не поворачивая лица. — Брак. Липецка не будет. — И прильнул правым глазом к таинственному миру прицела. Режиссер плюнул и рванул в демонстрационную студию.

Тогда я снова подумал о том, что враг совсем близко, а подкрепления взять негде. Может быть, Роми? Но воин был недвижим, как древний великоколесничный лучник, гипнотизирующий свою далекую цель. Правый глаз его был в оптике, а длинные ресницы прикрытого левого чуть подрагивали, как от тихого ветра заросли тростника. Спустя десять минут, забрав гайки, я оставил Роми одного перед большим окном и пошел на покраску.

 

Здесь я отвлекусь, потому что сейчас передо мной в небе воцарился страшно красивый закат. Облака разметало во всю видимую бледно-голубую ширь, и они, напоенные золотым и розовым светом, будто в них спят или только нарождаются детеныши молний, представляли собой потрясающую картину. Может быть, Там простили меня? GottSchutzeDeutschland.