Рядом с откровением.

 

    Без булочки не может, — сказала Синус.

   Ум-м. — Я смотрел прямо перед собой на стакан компота. Наверное, это был мой компот, я его взял, плюс рядом еще стояло какое-то блюдо — тоже мое. Я хотя бы расплатился?

    Нельзя себя так вести. Эй! — Синус постучала вилкой по стакану с компотом.

    А как я себя веду?

    Очень плохо. Курт несколько раз что-то говорил тебе, а ты ему не отвечал.

   Я не успевал, и он ведь к тебе обращался — не ко мне. В мою сторону он смотрел просто для участия, из вежливости.

   Нет. Ему не хватает тебя, ему вообще не хватает друзей, он от природы очень общительный, а ты... Неужели трудно спросить его хоть раз, как у него дома, какие дела, что в семье?

    Какой семье? — Я не понял вопроса.

    Такой, обыкновенной! Какие у людей бывают семьи?

    Чушь.

Тогда, за столом, я первый раз обратил внимание на то, что она упорно лезет не в свои дела.

  Друзья — чушь? У тебя есть друзья? Кого ты считаешь своим другом? — Синус изобразила душевную заботу.

  Тебе не объяснишь. — Я отпил из стакана. — У меня есть боевые друзья. Курт — один из них. Это нельзя назвать дружбой — единство.

  Ну, так спросил бы у своего «единства», может, у него какие-то трудности на работе, дома, может быть, он нуждается в помощи?

    Бабские разговоры. — Я хотел, чтобы она отстала от меня.

  Не бабские. Это жизнь. Вместо того чтобы играть в дурацкую игру и изображать из себя боевых друзей, сходили бы вместе в театр, съездили на природу.

   Послушай, Синус, — я остановил ее предобеденный словесный поток. — Я и так еле сдерживаюсь, чтобы меня от множества бессмысленных жующих людей не стошнило. Как и от твоих вопросов. Не говори мне ничего, пожалуйста.

    Хороший ты друг... Поэтому тебя все чураются.

Вот гадина, тупая баба. Я не ответил ей.

Как раз подошел Курт с булкой и сел рядом с Синус. Я с нежностью посмотрел на друга. Между ним и Синус забегали ужимки, улыбки, приятного аппетита — что-то такое — я не слушал. Я знал, что Коту нужно хорошенько поесть, и если ему нужно внимание женщины — пусть: впереди нас ожидали тяжелые испытания. Бедный Курт.

Мы возвращались. Кот сразу пошел к лифтам — свалилась работа, ему позвонил на мобильный телефон начальник отдела, а мы с Синус зашли в магазинчик на первом этаже, посмотреть книжки. Точнее, я зашел в магазинчик, а она увязалась за мной.

Я пролистывал Платона и ждал, когда Синус перестанет с умным видом рассматривать корешки книг. Молчала она недолго.

  Стоишь и делаешь вид, что листаешь, а сам только и ждешь, чтобы я с тобой заговорила.

Хорошо, что я смотрел в книгу и она не видела моего быстро покрасневшего лица. Надо же так исказить смысл! Я задержал дыхание и сделал вдох, еще раз задержал — выдох. Сердце успокоилось. Я выглянул из-за книги и посмотрел на коллегу строгим взглядом офицера, но Синус вновь затараторила.

  Ладно, ладно, не нервничай так, я нестрашная. Все же скажи, зачем ты играешь, стреляешь, как ребенок? — Опять она об игре! — Сойдешь с ума раньше времени. А к старости ты сойдешь с ума без вариантов, — утвердительно заявила Синус и продолжила допекать меня: — Занялся бы всерьез работой, ведь ты мастер, каких я не встречала. Тебе все по силам! Любое дело!

    Что ты называешь делом? Гаечные демонстрации? — Она меня все же допекла.

  А что?! Тоже работа, это смотрят люди, значит, хотят смотреть, значит, им необходимо. Твоя игра не нужна никому, а на гайки, особенно на их прикручивание, смотрят с удовольствием. Согласись, в нашей работе есть нечто привлекательное. — Синус засмеялась. — Это все условности. В шахматной игре или в футболе, даже в книгах, в романах, в стихах — не больше смысла. Там те же гайки. Открутил — прикрутил.

Я бросил на нее пустой взгляд.

  Интересно, Гиви, а ты всех игроков знаешь в лицо? — От этого «интересно, Гиви» мне стало нехорошо.

   Нет. Есть еще Вава (Vava). — При звуке таинственного имени я почувствовал легкий прилив сил. — Она снайпер. Появляется редко, и мне кажется, что она появляется лишь для того, чтобы поохотиться за мной. Когда она меня убивает, она пишет иногда на мониторе что-нибудь злорадное.

    Она воюет лучше тебя?

   Мне очки нужно набирать... я уничтожаю скопления врагов, а Вава — снайпер, засядет где-нибудь, выстрел, и бегом менять позицию. В этом разница.

   Так тебе и надо. — Синус взяла у меня Платона и захлопнула книгу. — Этот умный дядя не для тебя. А отчего ты думаешь, что она женщина? — Она поставила древнегреческую мудрость на прежнее место.

  По почерку. Убивает подло, исподтишка, иногда ударом приклада в затылок. И делает это столь трепетно, что порой мне даже нравится ее низость....

    Смотри, не влюбись, ведь любить нужно женщину, а не снайпера.

   Ты не понимаешь. Когда женщина воюет, когда она тебя убивает, в этом есть что-то. некое братство. хотя она противник. И это опасно. Нельзя отвлекаться от главной цели. — Я не сказал болтушке, о какой цели идет речь!

   А если Вава из твоих воздыхательниц? — с легкой иронией произнесла Синус, и я улыбнулся. Слышали бы Шматко, Грог или Папандопуло! Воздыхательницы! Разве что берлинки с фаустпатронами.

   Нет, действительно, у меня была подруга, — сказала Синус, — которая, чтобы вытащить своего мужа-наркомана, сама при нем кололась.

    Зачем?

    Думала, что он перестанет.

    Перестал?

    Нет. они потом разошлись. плохая история.

    Вот видишь, ты сама себе противоречишь.

    Никакого противоречия.

    Но ведь они разошлись!

    Ты судишь как мужчина, ты не знаешь, что такое сострадание, жертва.

Мы вышли из магазина и направились к лифтам.

   А почему ты воюешь за фашистов? Они столько горя принесли, бомбили мирные города, убивали. — Когда я подумал, что темы для беседы у нее закончились, она ткнула мне в самое больное место. Видимо, просто так. Из любопытства.

   Я не фашист, я солдат. А мирные города первыми стали бомбить англичане. Это факт, признанный всеми. Самим Черчиллем, если хочешь. — Я старался быть сдержанным. — Ты видела фотографии разрушенных немецких городов, Дрездена, Лейпцига, Везеля. Ты знаешь, что такое ковровое бомбометание? Это когда город превращается в лунный пейзаж. Одни воронки, и лишь кое-где торчат остовы разрушенных зданий.

   Так война! Ты хотел, чтобы самолеты цветочки разбрасывали? Тебе перечислить наши города и села, уничтоженные фашистами?

   Да, война. Только немецкие дети в детских садах, в яслях, у себя дома — дети не воевали. Они ничего не знали о войне. Но прилетали самолеты, в которых сидели большие взрослые дяди, отцы таких же маленьких стриженых мальчиков и девочек с косичками, — и все эти книжки, бантики, косички, цветные карандаши, кубики, испуганные детские глаза, слезы, всхлипы и мольбы о помощи, все эти: «Не убивайте нас, дяди, не бомбите, мама, спаси» и прочие глупости — в один миг весь этот невыносимый мир превращался в пепел.

   Ты перекладываешь с больной головы на здоровую! — Синус возвысила голос. — На этих тварей никто не нападал, а зря, надо было! Фашисты убили пятьдесят миллионов человек! Сколько еще находят захоронений! Это наши родные, и до сих пор не все оплаканы!

   Кто оплачет немецких детей? — прошептал я, схватил Синус за пояс, протащил ее с полметра и придавил к колонне перед лифтами так сильно, что та охнула от боли.

    Идиот! Оплачь самого себя! — взвизгнула Синус.

Набат колотил у меня в голове.

   А после войны победители со слезами на глазах устанавливали памятники на площадях разрушенных городов: воин Андрюша спас от смерти немецкого мальчика, боец Джонни накормил проголодавшуюся немецкую девочку. Кто оплачет немецких детей?!

Подошли лифты. Синус вырвалась, грубо оттолкнула меня и вместе с толпой работников бесчисленных служб конвейера вбежала в одну из открывшихся дверей.

  Ни один немец не невиновен, все виновны: и родившиеся, и неродившиеся... — продолжал я говорить себе вслух, — я отлично помню эти слова, — или вот: «Ударьте насилием по расовой гордыне немецкой женщины! Возьмите над ней справедливый реванш!» — Лифты закрылись, и у толпы в кабинах стало одно лицо: двери.

  А ты сам способен совершить насилие? — спросил я себя и прервал размышления.

Просто замолчал.

В этот день я уже не входил в сеть.

 

Ночьюяплохоспал. Mehr als zwei Millionen Deutsche Soldaten starben fur das VATERLAND vor mir. Ich gehe fur meine Sohne — im Namen Deutschlands.