Весна Модильяни.

рекомендуем техцентр

Представьте дерево в открытом поле, одно, два дерева, теперь десять, сто, тысячу, лес. Теперь представьте, что каждое дерево исчезает и на его месте возникает новое, такое же раскидистое, только это уже не деревья — а взрывы, комья земли, и все это происходит непрерывно в доли секунды, и не в чистом поле, а посреди зданий или того, что от этих зданий осталось, и между сплошными непрекращающимися смертоносными каскадами огня и разрушенными строениями мечутся люди, проносятся перебежками увешанные оружием команды, перемещаются машины, посекундно кого-то вдавливает в землю, разрывает на куски — кроваво-черная завеса без неба. Только за два часа я смог подобраться к одной из позиций дивизии «Мюнхеберг». Сквозь случайно образовавшийся просвет я увидел, что из ближайшей траншеи, метрах в пятидесяти, мне замахали. Последние метры я полз: поднять голову не было никакой возможности, я рыл лицом грязь. Земля в такие минуты становится матерью. Понятно, что могут убить и лежащего неподвижно, и ползущего, и вроде бы надо броситься скорее вперед, но когда вся вселенная угрожает тебе смертью, земля становится единственной твоей защитницей. Прижимаешься к ней лицом, говоришь ей, и она слышит. Наконец я поднял голову: вблизи меня, в траншее, сидели солдаты. Они были похожи на волчат, со страхом и любопытством глядящих из темного логова наружу. Глаза сверкали из-под касок, а кругом клубилась черная пыль и шипели осколки. Солдаты протянули мне свои черные руки, вцепились в плечи, и я свалился в укрытие, как мешок. Офицер и несколько рядовых радостно обступили меня.

— Мы вас узнали, Гиви, и не только по погонам! — они хохотали. Хотелось плакать. Вместо инструктажа мы просто поговорили — в бою это важнее разбора диспозиции. Делились впечатлениями, переживаниями. Офицер был очень смешли­вый молодой человек лет двадцати, из-за боевого грохота и живости своего характера он не говорил, а весело кричал. По его словам, рота заняла позицию вчера в полдень и сразу попала под непрерывный артиллерийский обстрел и бомбежку. Никто из пополнений не смотрит, куда какое подразделение прикомандировано: если есть полк, рота, взвод, да хоть один-единственный солдат и рядом укрытие, — там сразу и зарываешься, и только после этого пытаешься осмотреться. Главные силы дивизии сконцентрированы вокруг Карштадт-Хоххауса и шоколадной фабрики. Гражданское население разбегается кто куда. Русские выжигают огнеметами все дома, из которых ведут огонь, а огонь ведут отовсюду. Дивизия сохранила несколько десятков танков, но в общей адской картине они выглядят как игрушечные. Рядом с обгоревшими домами — убитые женщины, вооруженные фаустпатронами. Мне пояснили, что их множество, они добровольно сидят в проемах окон в ожидании подхода русских танков, и когда в здание ударяют снаряд или авиабомба, они вываливаются на улицу со своим оружием, как правило, уже убитые.

Последние слова офицер прокричал мне дважды, а один огромный довольный военной жизнью солдат со штурмовой винтовкой в руках весело прибавил к рассказу офицера: «Наши силезки, Гиви, сражаются образцовым образом!»

Наши силезки. Сестры. Кто их оплачет?

Берлинцы не могли больше сопротивляться, не хватало людей, боеприпасов, ничего не хватало. Несчастное ополчение плюс мальчишки: пылкие сердца.

Из окна увидел дикую картину: по улице шла маршем колонна гражданских, поверх которой покачивались, как лес огромных эскимо, фаустпатроны. Дети от 10 до 14 лет, человек четыреста. С угла нашего дома громыхнуло. Русский танк выстрелил, по-моему, «ИС», и дал длинную пулеметную очередь. Первые ряды разметало в кровавые куски, остальные в боевом порядке отступили за угол ближайшего дома. В танк полетели гранаты фаустпатронов. Танк отполз. Сумасшествие. А ведь это дети. Беспримерный героизм.

Лифт не работал. Я спустился по лестнице вниз с двенадцатого этажа. Быстро прошел Славянский бульвар и свернул за магазин с видеотехникой. Как и договаривались, грузовики с бойцами из «Шарлемани» ждали меня там. Из девяти грузовиков добрались семь, по сорок пять человек в каждом. Я оглядел бойцов. Воинственные «мушкетеры» были вооружены новейшим оружием: кроме фаустпатронов, гранат простых и винтовочных, бесконечных лент для пулеметов МГ-42, у всех были современные штурмовые винтовки «Штурмгевер-44». С ними был Грог.

  VivelaFrance! — крикнул я воинам: все, что знал по-французски. Те в ответ промолчали. Один из них с вызовом неприятно сузил глаза и посмотрел сначала на мои погоны главнокомандующего, потом — мне в глаза.

    Где ты их нашел? — спросил я Грога.

   Сами напросились. Это ведь из «Шарлемани». Не зря я в институте учил французский — пригодилось. Говорят, что они идейные и лучше им не перечить. Хотят немедленно на передовую.

    Ладно, — кивнул я другу, — отправь их в «Нордланд» к Циглеру.

Грог воинственно поднял над головой гранатомет, и грузовики тронулись в направлении Кутузовского проспекта, громыхнув в кузовах солдатами и их непереносимым для врагов вооружением.

Двери лифта открылись, и я увидел Синус. Она вернулась.

    Пойдем на улицу, — сказала она. — Там весна.

    Меня от весны воротит. Я люблю лето 41-го.

    Тебе придется полюбить весну 45-го, или ты погибнешь как личность.

На улице светило солнце. Перед гайкоцентром никого не было.

    Прочти мне стихи, — Синус отстраненно смотрела куда-то в сторону.

«Она знает, кто я?»

— Двенадцать, двенадцать,

А к небу шестёрки,

Умножить на два —

Будут те же двенадцать.

    Всё?!

    Да.

    Как красиво! Что это?

    Сейчас придумал.

Женщине понравилось или не понравилось. Женщине понравится что угодно, если она настроилась на лирический лад. Нужно было возвращаться на передовую.

    Я хотела сказать тебе... ты ведь очень хороший... Ничего, что я тебе это говорю?

    Женщинам нравятся офицеры, — сказал я.

Я устал.

   У тебя все? — спросил я. Синус взяла меня за руку и повела в сторону парка. Мы шли и дышали воздухом — это так называется. Земля горела под моими ногами, а она куда-то тащила меня.

   Погуляли? — спросил я раздраженно. Синус вскинула глаза с материнским состраданием.

Мы вернулись на работу.

Расставшись с Синус, в курилке я увидел балагуривших Шматко, Папандопуло и Белла. Я подошел к ним, пожал всем руки и закурил. Разговор моих товарищей чуть сбился — из-за пожатий, но через секунду вновь непринужденно продолжился. Говорили неведомо о чем: о работе, о машинах, о кредитах — все в кучу. Друзья вспомнили неполученную премию, посмеялись над этим, плюс каждый рассказал по непристойному анекдоту, кроме Белла — он стеснялся грубых выражений. Зачем им это? Я вспомнил слова Синус, ее совет быть ближе к людям.

Подошли «цифры» из отдела поставок красок и закурили как по команде.

   Знаешь, — сказала 7, — моя дочурка вчера в школе получила неуд ни за что! Учителей надо гнать взашей!

   Не говори! — оживилась 5. — Нам даже домой, представляешь, позвонил директор школы.

    А у меня, девчонки, с завтрашнего дня отпуск, еду в. — перебила их 18.

    Да что ты! — Цифры посмотрели на 18 с завистью.

    Да, — продолжила отпускница, — вот если бы еще премиальные подкинули!

   Эх! Разве они дадут, жмоты! — Цифры синхронно скорчили гримасу, затянулись и выпустили дым.

    Мой говорит мне, давай поедем. — сказала 18.

    Я бы этих учителей. — сказала 5.

    А премию не дадут, можно даже не мечтать. — 7 была не в духе.

Может быть, все-таки Роми? Он обещал, что обязательно придет к нам на помощь, но когда? Я вернулся к себе, сел в надежное кресло моего долгожданного мира и сразу успокоился. Народ собрался в «доме Павлова». Я выбрал снайперскую винтовку и проскочил под огнем к красному кирпичному зданию. Поднялся на второй этаж, оглядел мертвые окна разрушенных домов напротив. На крыше одного из них я увидел красноармейца. Он лежал и высматривал в прицел противника. Я выстрелил и бегом вниз — менять позицию. На мониторе появилось: «Гиви убил Ирину Сергеевну» — это мужчина, известный боец. «Прости, брат». Я спрятался над входом в здание, лег и замер. По направлению ко мне двигались двое солдат врага. «Одного убью — второй заметит». Я решил подождать. В наушниках раздался близкий топот их сапог. Они уже поднимались по лестнице. Не целясь, я убил одного из них выстрелом в голову. На перезарядку времени не было. Я вырвал из кобуры «Люггер», вскочил и подбежал ко второму солдату. Пока тот соображал, откуда выстрелили, я разрядил в него всю обойму. «Гиви убил Канариса», «Гиви убил Монгола». Эти отомстят. Я посмотрел в окно. Мелькнул огонек одиночного выстрела. Все померкло. «Вава убил Гиви». Я посмотрел повтор. Вава стреляла из-за бруствера. Появилась надпись: «Тебе не понравилось?» Я нажал на Fи ожил между серыми зданиями на виду у всех, но прятаться, комбинировать мне не хотелось. Я стал ориентироваться на вспышки выстрелов и стрелял сразу наповал. За минуту я вышел в лидеры, опередив ближайшего соперника на 10 очков.

Кругом меня шуршали осколки и свистели пули, разрывались гранаты. Каждый бился сам за себя, не согласовывая своих действий с друзьями. После получасового боя мы переместились в «Карантин». Я носился между домами и кричал: «Я Гиви!», потрясая непобедимым МП-40 на страх врагам Нового Порядка. Ничто не могло сдержать моего напора. В тот день я на всех картах достиг выдающихся результатов, но это было всего лишь разминкой, устрашением перед главным боем. Я помнил, что все решит сражение на подступах к Рейхстагу при подавляющем численном превосходстве «союзников».

В перерыве между боями я вновь справился у знакомого компьютерщика о Ваве, и тот сказал мне, что Вава вошла в игру из комнаты 30.

На следующий день, в воскресенье, я был в отменном настроении. Повесив куртку на вешалку, я взял сигареты и пошел в курилку, где меня поджидала Синус — как же без этого! Наверное, поджидала, но, заметив меня, она удивленно вскинула брови.

  Мне предстоит такая выходная неделька! Столько дел! И собаку нужно к ветеринару, и родителей на дачу отвезти, потом — уборка!

    Синус, у тебя нет более серьезной темы для разговора?

  У каждого человека проблемы вообще-то, и если мои проблемы тебя не волнуют, то что ты называешь темой?

    Что-то другое.

    Например?

    Например... например, я рассматривал вчера портреты Модильяни.

  Да, я тоже люблю Модильяни, но собаку тем не менее везти к ветеринару придется.

  Так вот, я заметил, что портреты его даже самых близких людей не то чтобы бездуховны, они... как бы это сказать точнее, они просты, как земля. За ними, кроме этой земли, ничего нет.

    Кроме земли? Земля — это много.

    Да, — ответил я, вспомнив, как говорил с землей у позиций дивизии «Мюнхеберг».

  Не все портреты! — Синус вдруг запротестовала. — Не все, есть и другие. Например, Пикассо.

   Монстр со злыми и тоже простыми, как земля, глазами. Не в этом дело. Все творчество Модильяни делится на портреты других и автопортрет.

    Я его не помню.

  В нем такая мука. Модильяни сидит с закрытыми глазами и весь его облик — это непереносимое страдание от того, что он знает правду о других и правду о себе. Он боится открыть глаза, чтобы самому не увидеть вдруг того, что видел в других: землю, пустоту.

— Да иди ты...

 

Я закрыл глаза, чтобы не видеть.