Человек, который свалился с Луны.

 

Целовал целый час.

Из дневника:

Пермь.

Смерть матери под утро в 5.30, 29января 2002.

Скорая помощь — в квартале от нас — приезжает через 40 минут!

Сделайте что-нибудь!

Медик мне: это труп.

Я: это не труп, это моя мать!

Он демонстративно откидывает ночную рубашку: это труп!

Едва успеваю отвернуться, чтобы не увидеть наготы матери.

В приступе ярости отказываюсь подписывать какие-то бумажки.

Медик: пеняйте на себя, тело увезут в морг, на вскрытие, проверить — может быть, вы ее задушили подушкой.

Я задушил мать?

Хватаю белый халат за грудки.

Мы подрались.

Медсестра скорой помощи, шепотом: пусть подпишет родственница.

Галя слепо подписывает бумаги.

Утром — приезжает медицинская сестра с капельницей.

Ее прислал мамин врач.

...Елизавета Михайловна умерла.

Из дневника:

Пермь.

Похороны матушки на третий день.

При отпевании в церкви рядом на полу стояли два гроба.

Мама в правом, а в левом — какой-то мертвый косматый мужик.

Близость чужака показалась омерзительной.

Врач: ваша мама — мой последний больной в России, теперь уеду в Израиль.

Он совсем молодой человек; был с нами в храме.

Январский мороз минус 30.

Солнечно.

На небе ни облачка.

Траурный кладбищенский автобус с родней, идущий за катафалком, украшен по бортам аршинными алыми буквами:

ЖИЗНЬ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ!

Когда стал расплачиваться, спрашиваю шофера: почему на кладбищенском автобу­се, едущем на кладбище, на борту с двух сторон написано аршинными алыми буквами: жизнь только начинается?

Извините, мямлит водила, автобус для похорон взят напрокат из пенсионного фонда, на нем возят пенсионеров-туристов.

Понятно... я попал во чрево хохота.

Из дневника:

Москва.

Два месяца спустя.

Открываю ноутбук.

Пытаюсь дописать неоконченную фразу романа:

Хлопнув дверью шкафа метаморфоз, гений Тетель вошел в жизнь обериута Даниила Хармса и

Что и?

И что?

И.

Не знаю, что писать...

Окончание предложения обломилось, как хвост ящерицыi.

Так оторвалась буква «М» в маминой строчке:

Толя, с Рождество...

«М» оторвалось и кануло в бездну...

У меня исчезло чувство юмора...

Сбрасываю текст романа с рабочего стола ПК в архивную папку.

Звоню в редакцию — прошу снять роман «Мат пятачку» из анонсов журнала «Знамя» на будущий год.

Из (м)оего чувства ю(м)ора выпала буковка «М».

Из дневника:

Полгода спустя.

Сентябрь 2002.

Оля отвозит мужа в клинику неврозов им.Соловьева на Шаболовке.

Врач приемного отделения: есть боли в матке?

Я (зло): у меня нет матки!

Женщина-врач поднимает взор от бумаг; пауза: извините.

Я по-прежнему в чреве черного хохота.

Когда я последний раз был в больнице?

Сто лет назад. В детстве, лет шести. У меня скарлатина.

Я в палате среди горстки грустных детей.

Палата на первом этаже.

Мать стучит в окно и передает мне через раскрытую форточку маленький пакет мятных пряников, каждый пряник в виде сердечка. Чтобы дотянуться — встаю на подоконник. За окном вечер. Осень. Дождь. Раскрытый зонт с ручкой в маминой ручке. Слышен близкий звук водяной дроби по раскрытому парусу.

Все стекло словно в слезах.

Из дневника:

В клинике у меня отдельный бокс размером с вагонное купе.

Из окна — если высунуть голову — виден скелет динозавра ростом в 150 метров.

Это Шаболовская башня Шухова, гиперболоид Мирового Интернационала.

Сейчас монстр коммунизма ослеп и оглох.

Главный врач отделения неврозов увещевает: мы любим писателей, вы творческая личность, значит, внушаемы и быстро вернетесь к норме.

Что у меня?

Невроз... обыкновенный невроз... Вы невротик.

В кабинете релаксации.

По стенам расклеены фотообои с березами и пальмами.

 

Задача — переместить больных из больницы на солнце.