Человек, который свалился с Луны. 2

 

рекомендуем техцентр

Меня душит тайный смех (как на могиле Пушкина).

Прямо напротив клиники — кладбище при Донском монастыре.

Куда ты попал, писака!

Со мной амулет — мягкий мишка с махоньким рюкзачком.

Странно, но его уютная шерстка меня успокаивает. Особенно по ночам...

Помню все игрушки из своего детства.

Их было семь: железная юла, жестяной гонщик-мотоциклист на заклепках, заводной цыпленок, повернешь ключик, и он скачет по полу и клюет... лев из желтой пластмассы с разинутой пастью, картонный складной гимнаст на трапеции, бабочка на колесиках с ручкой и Он — тряпичный мишутка, набитый опилками. Так вот, мое детское чувство любви к этому мишке с круглыми глазенками-пуговками чайного цвета практически ни с чем не сопоставимо. Даже если сложить все страсти моей судьбы на одну чашу весов, а его усадить на вторую — этот тряпичный мишутка чуть-чуть перевесит... С какой яростью я разорвал его в роковые часы пубертации.

Помню его слезы-глазенки в коробке маминых пуговиц...

Из дневника:

Самое страшное место в клинике — это лифт.

На полу лифта странные пятна.

От пролитой крови?

...вам хорошо... вам очень хорошо...

В очереди на укол подрались два пациента.

Каждый хотел получить иглой в зад раньше другого.

Странно — оба рыжие.

Вообще, в отделении лечебной психиатрии много рыжих.

Мда... мой отец, кстати, тоже был рыжеват.

Мама боялась — рожу рыжего.

Наверное, я рыжий внутри.

Сегодня 5 октября... первый раз не поздравил мать с днем рождения.

Когда ее тело положили на стол, мне послышался отчетливый мамин голос: я жива, я жива, я жива, — и так раз пять... или шесть... а то и все десять...

Что ж... ты ведь невротик.

В столовой у меня новый сосед.

Он ставит на стол внушительную подарочную кружку из впечатанных в фаянс фабричных этикеток: «водка», «коньяк», «пиво», «виски», «джин», снова «водка» и над­пись по ободку:

«Милый, не квась — а пей лучше квас».

Мда... это не кружка, это диагноз.

Первый раз мне не до смеха.

Из дневника:

В лифте: блондинка — брюнетке с улыбкой: я их расстреляю!

Брюнетка: да ну уж.

Клянусь, расстреляю, сатанеет в мах Белоснежка.

На мое присутствие — ноль внимания.

ТВ: Крамник играет с компьютером, который перебирает миллион вариантов в секунду.

Счет 3.5:3.5.

Ничья.

Больные ликуют.

Пока мозг гения еще может потягаться с компьютером.

Мне разрешили выходить из больницы.

Гулять кроме монастырского кладбища негде.

Что ж, гуляю по кладбищу. Могилы внушают: все хорошо, расслабься.

Мне разрешили плавать в бассейне.

На весь огромный бассейн я один, плюс смотрящий (Тетель, ау).

Вдруг все телевизоры на всех этажах отключили.

Проносится весть о захвате моджахедами зрителей «Норд-Оста».

В клинике неписаное правило:

невротиков нервировать новостями запрещено.

Приятно; жизнь отключили/включили одним нажатием пальца.

...вам хорошо... вам очень хорошо...

Из дневника:

1 ноября 2002.

Два месяца спустя.

Больной здоров и выписан из больницыi.

Идет крупный снег.

На белом фоне из снегопада алеет постер мюзикла «Лолита» — жирным нажимом атласные алые буквы губной помады пробегают по моему лицу, как горячие отражения неона.

Я откусываю цвет помады глазами, как куски малинового шербета.

Вкусно...

Дом!

А что если?

Включаю компьютер.

Открываю архивную папку романа «Мат пятачку».

Листаю страницы черновика до последней неоконченной фразы:

Хлопнув дверью шкафа метаморфоз, гений Тетель вошел в жизнь обериута Даниила Хармса и...

Что и?

И что?

И.

Не знаю, что писать...

Окончание предложения обломилось, как хвост убежавшей ящерицы.

 

Резюме — клиника не помогла: у меня больше нет чувства юмора.