ПРОШЛО СЕМЬ ЛЕТ.

 

рекомендуем техцентр

Начнем с внешности.

Избранный Тетелем ленинградец был высокого роста, сильно сутулился, имел лицо ровного кофейного цвета и жокейскую кепочку на голове, которая придавала его облику вызывающую физиономию. На нее — кепочку — граждане из очереди, между прочим, обращали самое пристальное внимание. Особенно детвора.

Не ходят нормальные взрослые в таких головных уборах!

Глаза товарищ имел голубые, но совершенно замечательные. Русые волосы были гладко зачесаны назад (это обнаруживалось, когда он козырял своей кепи) и опуска­лись хвостиками на белоснежный крахмальный воротник свежей рубашки.

Свежесть выстиранной рубашки тоже смущала очередь.

Он, видать, любил хмуриться, отчего между бровей на лице образовалась глубокая мускулистая складка. Во рту товарищ держал буржуазную трубку, которая заметно была постоянной принадлежностью данного лица. Нижняя часть человека — там, где обретаются бренные ноги, — изумляла взоры зевак какими-то иностранными гольфами-коротышками и заграничными ботинками на толстенной подошве типа манная каша. Вдобавок он был одет в пиджак цветом в какую-то наглую крапинку. Причем пиджак был приталенный, словно у товарища имелась талия. Мало того, и без того подмоченная репутация данного ленинградца — выше — в области бюста была изуродована старорежимным галстуком типа «пластрон» и окончательно убита огром­ной антисоветской булавкой в виде лошадиной подковы (!), которая была к тому же, словно назло всеобщему равенству и пролетарскому братству, усыпана синими камушками и бриллиантиками. Пиджак был в тон общему вызову тоже небрежно расстегнут и показывал людям жилет, пошитый из той же канареечной ткани.

Наконец, гражданин не плевал на пол, не матюгался, и ботинки выскочки внизу были — в пику жизни — так гадко на загляденье начищены ваксой, что он вызывал совершенное и окончательное озлобление нормальных рядовых ленинградцев из типовой очереди.

Вобщем, не наш человек, не наш, а из тех, что живут на земле курам на смех.

Короче, дядя свалился с Луны.

(Смех кур нечто вообще неслыханное.)

Одним словом, это был Даниил Хармс собственной персоной.

Самая одиозная машина по производству смеха в РСФСР.

Тетель скосил глаза на циферблат магазинных часов в гастрономе с календа­рем — ага, он попал как раз туда, куда метил, — в сов. Ленинград на Неве, прямиком в 9 мая 1940 года.

    Я к вам прямо из шкафа, — сказал Тетель негромко, чтобы не напугать Хармса.

Тот не напугался, но вздрогнул и оглянулся на голос.

Молниеносно оглядев внешность хвоста: интеллигент! Хармс сказал:

    Шкаф, любимая вещь обэриутов, поэтому здрассьте. Вы Чижиков?

    Нет, я другой, но если хотите, буду Чижиковым.

    Будьте.

    Договорились. Вы что будете брать, Даниил Иванович?

  Хотел взять полкило ветчинной колбасы, но остались только свиные сардельки. Возьму двести граммов. И водки. Согласны?

    Пьянь! — вмешалась старуха, которая стояла сразу следом за ними.

   Грандмутер, это не вы ль, родная, потеряли вставную челюсть? — спросил Хармс и, выказав изумление, показал туда указательным пальцем.

И точно: у порога валялась чья-то упавшая челюсть.

Старуха замешкалась, сунула руку в рот за пропажей и не нашла того что искала.

Старуха опешила. Кинулась к челюсти. Толпа засмеялась.

    Скажите, в чем секрет смеха? — спросил, тоже смеясь, гений Тетель.

  В запинке здравого смысла, — без запинки ответил Хармс и продолжил: — Слышите, как все заржали? Смех сию же минуту обнаружил несовершенство Вселенной.

Ого, челюсть-то не на месте!

В этом наилучшем из возможных тазов — ну и ну — дырка на дне...

Но тут как раз подошла очередь Хармса, и продавщица стала отвешивать очереднику мясное, хватко отрывая по одной сардельке от тугой колбасной цепи, без промаха меча товар на весы и ловко пеленая покупку в бумажный кулек.

Тетель сказал Хармсу, чтобы тот не брал водки, потому что две поллитровки будет много и, достав советские деньги, купил шмат ветчины, булку, брус сливочного масла, бутылку водки и банку варенья для чая, а догнав покупателя, легонько подхватил Хармса под руку.

  Я знаю, вы не выносите фамильярность, но я прибыл к вам из будущего с одним сообщением.

    О чем?

    Я могу рассказать вам, Даниил Иванович, об обстоятельствах вашей гибели.

  Фьють, — присвистнул Хармс и встал посреди улицы, — так вы никой не Чижиков, вы скорей всего переодетый наполеоном Павел Иванович Чичкин, — и стал гладить переносицу согнутым пальцем правой руки, чтобы таким способом унять — по воспоминаниям современников — всегдашний нервный тик.

    Предлагаю отправиться к вам в гости и выпить водки.

    По рукам, — сказал Хармс, — только ко мне нельзя.

   Ах да. — понизил голос Тетель, — у вас в комнате на полу валяется мертвая старуха. Ну и бог с ней. Потерпит. Едем лучше в ресторан для иностранцев, где как раз находится та самая дама, ради которой я завернул в Ленинград поговорить с вами, Даниил Иванович.

   Мда, — задумался Хармс, широко шагая ножищами Петра Первого по Литовскому, — задали вы мне загадку, господин Нечижиков. Если конечно отмахнуть­ся от вас, как от назойливой мухи, и не принимать всерьез, как оптический обман зрения, то можно спокойно вернуться домой и поесть сарделек один на один.

Ну а если вы факт?

Тогда я до конца жизни себе не прощу, что презрел шанс услышать невероятные

 

вещи.