ПРОШЛО СЕМЬ ЛЕТ. 2

 

Хармс не успевал удивляться чуду.

Дежурный администратор угодливо кинулся болонкой под ноги, чтобы провести гостей сначала в гардероб (калошиков нету?), затем дать команду принять от капиталистов — у высокого — бумажный кулек с сардельками и — у низенького — авоську с куском ветчины, булкой, маслом, водкой и банкой крыжовенного варенья для чая. Что и было исполнено гардеробным полканом в мгновение ока, с трепетом жулика, взявшего в руки не куль и авоську, а тиару римского папы или жезл полководца Юлия Цезаря.

     Нет, — гаркнул Хармс, — сардельки не сдам.

     И водку верните, — ввинтил наш пришлец из XXI века.

Сардельку и водку тут же вернули, хотя выше было крупно начертано:

Распитие напитков из-под полы штрафуется штрафом.

Так же одним махом подобострастия перед капиталистами, в центре залы был накрыт накрахмаленной скатертью овальный стол из карельской березы, на котором половые мигом поставили керосинку с кастрюлькой, куда метрдотель собственноруч­но вылил бутылку нарзана, зажег фитиль серной спичкой, вода закипела разом, пламя охватило кастрюльку, в каковой принялись приятно булькать в закипевшей воде купленные свиные сардельки третьего сорта производства фабрики имени Микояна.

Моментально же подали тарелки из голубого фарфора, вилки и ножики из серебра с ручками из рыбьего зуба, горчицу в горчичнице... отдернули штору с высоких окон, открывая интуристам вид на музей имени маятника Фуко, в котором раньше помещался какой-то религиозный собор имени то ли Исаковского, то ли Исааки.

Вечерело. Крепчало и мокро.

Купол музея Фуко сиял золоченым абажуром под потолком города Ленина.

Хармс потребовал: кофе с огурцами, чай с вареными яйцами, хуся и хуропаток... официант не успевал чирикать карандашом в блокноте.

Кофе-с.

Огурцы-с.

Чай-с.

Яйца-с.

Хусь-с.

     И бёф буи, — подвел черту Хармс.

     Беф буи-с? — переспросил половой.

     Не беф, я его терпеть не могу, а бёф! — поправил клиент.

    Тсс, — вот она, — сказал Тетель, кивая на компанию за соседним столом, где звонко смеялись две дамочки в окружении трех военных. — От нее зависит ваша судьба.

     В малиновом платье?

     Нет, в желтом, в розовой шляпке. с алыми клипсами на маленьких ушках.

     Эта пышка!

     Тише, Хармс, она вас заметила.

     Кто она?

    Только меньше эмоций, Даниил Иванович. Вы даже вспотели. Это Антонина Михайловна Оранжиреева, сексотка, которая сразу после смерти вашего батюшки.

     Как. папа умер! Когда? — пошатнулся Хармс.

     Иван Павлович скончается через неделю, 17 мая, утром.

     Нет. нет Чижиков, ты лжешь или шутишь.

     С такими вещами не шутят, — сказал Тетель как можно суше.

Хармс злобно уставился взглядом на дамочку в клипсах.

    Перестаньте так пялиться. Антонина Михайловна между прочим в ближайших подругах у Анны Ахматовой. А зоркость и ум, и недоверчивость Ахматовой всем известны. Но даже она, та, которая порой подозревала в низкой подлости самых святых друзей, не раскусила эту наседку. Больше того, держала внедренную осведомительницу в кругу самых близких людей своего сердца.

Она прозвала ее — Анта.

Хармс был близок к обмороку.

   Вот эта кругленькая бабенка? Милая дамочка? Пышка! В розовой шляпке? В желтом платье с горошком? В митенках. На кривых ножках в чулках из фильдеперса, в лакировках... с пиявками на мочках... она моя смерть, — бормотал он, словно уже был пьян, хотя гарсон еще только-только сорвал плоскую пробочку с покупной пол­литровки и, стоя по стойке смирно, щедро лил водку в бокалы из морозного хрусталя.

Тетель взял самый серьезный тон:

  Эта милая дамочка, Хармс, профессионалка высочайшего класса. Она завер­бована в агентуру ОГПУ еще в 1927 году. У нее вид попрыгуньи, шалуньи, но она умна, как египетский змей. И зла, как сиамская кошка. Ее душа темна, как сумрак от налетающей саранчи. Ее специализация — деятели литературы и искусства. На ее счету уже больше полусотни покойников, расстрелянных по ее доносам. И она знает их точное число. И ведет им учет в тайном блокнотике. Столбиком.

Считайте, вы шестьдесят первый.

Ее оперативная кличка Роза. Глубоко законспирирована. Вступает в контакт только с высшим руководством управления. Она считается самым ценным агентом Ленинградского НКВД и получает за каждое дело по высшей ставке. И вы у нее на прицеле.

  Но я не знаю ее! Мы даже не знакомы, — зеленел Хармс, хлопая бокал за бокалом и не пьянея, словно пил не водку, а сельтерскую воду.

  Завтра узнаете. Завтра познакомитесь. На вечере у Евгения Эдуардовича Сно, кстати, он тоже обречен ею к расстрелу. Тоня вам очень понравится, и вы попытаетесь за ней приударить.

    Зачем откладывать. Я хочу потанцевать с ней. Здесь и сейчас.

И приставил руку козырьком к темени, отдавая честь:

— На смерть, на смерть,

Держи равненье,

Певец и всадник бедный.

Он встал и прямым шагом рейсфедера прошел к роковому столику и козырьком жокея и желваками жука-короеда сутуло навис над застольем.

Дамы смолкли. Звонкий смех оборвался.

Военные уставились на иностранца злыми глазами.

    Желай тансевать вас.

 

Сексотка между тем давно заметила двух мужчин за соседним столиком и сразу узнала в долговязом посетителе поэта, обериута и антисоветчика Даниила Ивановича Хармса и была заранее готова к любым неожиданностям известного выскочки, но все- таки не ожидала, что он отважится на танец. С кем? С ней! Со своим приговором, болван.