ПРОШЛО СЕМЬ ЛЕТ. 4

 

рекомендуем техцентр

Две дамы, оставшись в одиночестве, с ужасом уставились друг на друга.

Оранжиреева даже икнула.

Подруга в панике тоже стала икать.

После чего обе, схватив дамские сумочки, сломя голову кинулись вон из ресторана. Причем Оранжиреева схватила белую сумку подруги без розы, а товарка — ее черную сумочку с розой.

Пробегая мимо Хармса, смерть смерила его взглядом ненависти: ну погоди, формалист.

Но Хармс даже не поднял головы на курносую.

Он увлеченно правил скучный донос красным карандашом.

Ему хватило одной минуты.

После чего он торжественно вернул бумаги гению Тетелю.

Тетель на миг опустил глаза на страницу доноса, исправленную обериутом:

«Если тапоры станут стрелять с чурдака во время личных боев с немцами, то я буду строчить тапором не в немца, а — чур-чур — по мышам из этого кукиша! Всё».

Терьер Чти, сладко урча, грызла сардельку с горчицей; псина обожала острое, как хозяин — остроты.

   Перестаньте дурачиться, Даниил Иванович. Взгляните, ваша правка уже испарились из протокола. И зря вы так напугали стукачку, зря, хотя ваша встреча сегодня не в счет. Все это фук. Мираж. Чары челна. Я прицепил к вашей жизни один лишний день. Как вагон к паровозу.

Но никто. Ни вы, ни она, ни даже бравые офицеры, никто кроме меня не вспомнит наутро эту безобразную сцену. День будет вырван из памяти. Но у вас есть шанс...

    Разве? Ведь я все забуду.

    Будем уповать на припоминание.

    Как Платон?

   Да, как Платон. Память души — есть припоминание. Кто знает, может быть, утром вам повезет припомнить про страх, каким пропитана эта встреча, и завтра вечером вы нутром — в гостях у Сно — распознаете в милой дамочке с клипсами в ушках эту наседку и убежите сломя голову из Ленинграда. Это ваш единственный шанс. Иначе.

    Иначе что?

   Анта Оранжиреева перепишет на машинку донос с черновика, и вас арестуют через месяц после начала войны.

    Значит, все-таки будет война?

    Да. В июле город будет окружен на три года.

    Знаю, знаю. Ленинград ждет участь Ковентри.

Что ж, если завтра война, я давно приготовился к задержанию, смотри... При аресте при мне будут 24 предмета: вот паспорт, вот свидетельство об освобождении от военной службы, еще свидетельство о браке с Мариной Малич, затем справка от венеролога, от окулиста, от психиатра. 3 фотокартки. Часы. Нашейный крестик. Бумажник без денег, с запиской от Введенского, что он взял в долг 15 рублей. Записная книжка, где, разумеется, нет ни одной записи. Членский билет Союза писателей. Карманное Евангелие 1912 года. Как без него? Затем лупа. Два кольца. Три стопки и одна рюмка из серебра. Портсигар с папиросами. Мундштук. Порядочный обэриут без оправы не возьмет в рот никакое курево. Четыре иконки. Две медные, одна деревянная и одна нашейная с благословением от митрополита Антония, данная после моего крещения в 1906 году. Брошка на память от последней женщины. И две коробки спичек. С таким багажом я пройду вброд даже через Неву.

Гений Тетель крепко стиснул руки обериута.

Хармс окаменел; затаивший дыхание сфинкс.

Тетель знал, что Хармс не выносит прикосновений, и рассчитывал, что тот замрет и выслушает его, наконец, до конца.

   Уберите ваши фокусы. Да, да, вы гениальный симулянт. Вы мастер водить за нос, но! Но дорогой мой гений, вас арестуют 23 августа 1941 года, через два месяца после начала войны, а через 10 дней немцы возьмут Ленинград в кольцо. Начнется ужасный голод. Вас не расстреляют. Нет. Диагноз подтвердят: шизофрения. Что взять с сумасшедшего! Дело будет закрыто. Ну и что? Вас не выпустят из психушки, вот в чем ужас, и вы умрете от голода. Норма для арестанта тюремной больницы 125 граммов хлеба! В день! Но вашу пайку съедят санитары. Потом больницу просто закроют на ключ. Никакой еды пациентам с Нового года. Вы окончите дни в пристройке для дистрофиков на заднем дворе. В углу больничного бокса на голой кровати без простыни и матраса. И никто не будет знать час вашей смерти. Никто. Потому что обнаружат тело лишь 2 февраля 1942 года. Когда сделают общую опись: списать заключенных. У всех будет одна дата кончины. Умереть в 37 лет! Ужасно!

Хармс замолчал, взвесил все сказанное и отшатнулся от будущего.

    Но почему вы решились меня спасти? — крикнул он на весь ресторан.

  Тише, друг мой. Вы самая совершенная словесная машина по производству смеха в РСФСР, а я начальник всех русских машин по производству смеха. Мне жаль потерять такой уникальный экземпляр. Не люблю, когда машины выходят из строя. Но еще важней то, что вселенский хохот не может копиться, как пар в паровом котле, иначе взрыв неизбежен... ваш талант — клапан для хохота, который, смеясь, легко выходит наружу.

  Я обречен, к чему рыганья, пустых похвал ненужный сор и жалкий лепет управдела: судьбы свершился приговор.

    Перестаньте паясничать, Хармс.

   Бог мой, умереть от жратвы. стать жертвой войны в духе «Сефер Йецира». две руки, две ноги, две почки, селезенка, печень и желчь. одно против другого, как в окопе. два хищника против пары охотников.

Хармс наконец окаменел, по холмистой щеке сфинкса покатила слеза.

  Я выйду из строя горнистов с иконой в руке... Скажи, Вестник, кто еще погибнет из наших?

    Кто именно?

    Олейников?

    Расстрелян.

    Введенский?

    Умрет в поезде, во время пересылки из Харькова в Казань. 20 декабря.

    А Марина?

  О, тут я могу вас порадовать. Вашей вдове суждена долгая жизнь. Проживет 90 лет. Там откуда я к вам явился, она еще жива.

    Скажите, чем мне расплатиться с вами за визит, доктор Рок?

    Ответьте только на один вопрос, и мы квиты.

    Отвечаю. Спрашивай.

 

   Тебе не кажется, дорогой Чармс, что природа смеха оскорбляет великого Архитектора, который на полном серьезе создавал мироздание?