ПРОШЛО СЕМЬ ЛЕТ. 5

 

рекомендуем техцентр

   Хм, — хмыкает Вестник (которого мы знаем насквозь как гения Тетеля), — любопытно, выходит божественный смех и есть источник изъяна, каковой великий Ари обозначил как разбиение сосудов?

Хармс согласно кивнул:

    По-вашему выходит, что в час творения мир лопнул от хохота?

   Да лопнул. Осталось только одно толченое стекло. И мы лишь комбинации этого бисера... сдыгр апрр.

    Берегитесь, Даниил Иванович! Сторожите свой смех.

У смеха нет никакой Причины.

Хармс посмотрел на часы — счет жизни пошел на минуты.

   Короче, Вестник, даже тихий смех язвит слух Всевышнего, ох язвит. Особенно смех молчаливый, смех тайный, назову его Смехом Сары, тот что звучит в сердце своем, про себя... что уж тут говорить о хохоте.

Хармс потер извилину лба указательным пальцем.

   И думаю, ангелы уже создали вокруг Престола оборону от смеха, что бы смех человека не беспокоил и не поддевал дух Творца.

Вот черт, — ругнулся про себя гений Тетель, — как угадал!

    Я удивлен тому, как ты знаешь Тору, — сказал он для отвода глаз.

   Все благодаря отцу и древнееврейскому имени, которое он мне дал при рождении: Даниэль. Ах да! — вскочил Хармс из-за стола как ошпаренный кипят­ком. — Ты сказал — папа скончается через неделю, 17 мая.

Тетель развел руками: да.

    Прощай, Вестник! Я немедля бегу к отцу.

    Беги. И повторяй три слова: Платон. Припоминание. Электропечка.

    А ты запомни, весь я не умру, я поверну Луну против часовой стрелки.

Хармс пулей вылетел из ресторана «Астория» и замер... Вокруг майский день. Солнечно. Он стоит во дворе своего дома. Но не может сделать ни шагу. Он забыл в жилетном кармане часы. А ему нужно что-то немедленно вспомнить. Или припом­нить? Что-то невероятно важное. Но что? Он хлопает себя по лбу. Не помогает. Во дворе стоит старуха и держит в руках стенные часы. Хармс проходит мимо карги, останавливается, словно вкопанный, и спрашивает в упор: который час?

    Вот, — показывает старуха часы.

Хармс смотрит и видит, что на часах нет стрелок.

    Тут нет стрелок.

Старуха глядит на циферблат и говорит ему:

    Сейчас без четверти час.

   Ах, я опаздываю, — говорит Хармс, хочет уйти, но остается на месте, зато уходит старуха и кричит ему что-то вслед, но тот стоит не оглядываясь. Улица идет по солнечной стороне. Хармс стоит пешком и курит трубку. Приятно стоять на солнечной стороне улицы, которая идет мимо тебя в нужную сторону. Можно спокойно курить трубку, не сделав ни шагу. А вот и угол Садовой, где навстречу углу попадается Сакердон Михайлович. Друзья здороваются. Хармс спрашивает приятеля о том, что бы ему вспомнить сегодня. На что Сакердон Михайлович отвечает, что лучше бы вспомнить действительно важное, а не тратить память на пустяки. Хорошая мысль, соглашается Хармс и приглашает Сакердона Михайловича в подваливший подвальчик. Там друзья пьют водку, закусывают крутым яйцом с килькой, потом прощаются, потому что дальше Хармсу не по пути с Сакердоном Михайловичем и он, стоя, шагает один.

Тут он наконец вспоминает, что забыл дома выключить электропечку.

Ему очень досадно, приходится поворачивать обратно и идти против улицы. Так хорошо начался майский день, и вот уже первая неудача, если не считать самой первой: про забытые в кармане часы. Идти назад совсем не то, что идти обратно или тем более вспять. «Мне не следовало выходить сегодня на улицу одному», — думает Хармс и решает найти дома попутчицу. А уже затем вдвоем повторить попытку припомнить. «Только бы у попутчицы не было во рту молотка». Он приходит домой, снимает куртку, вынимает из жилетного кармана часы и вешает их на гвоздик. Часам не страшно быть повешенными. Потом ложится на кушетку, пытается что-то вспомнить. Что-то невероятно важное, кажется, просмерть папы. Но в голову лезут разные пустяки о том, что на днях Хармсу попались на глаза отвратительные кухонные часы и стрелки у них были сделаны в виде ножа и вилки. Они попались в комиссионном магазине на Невском проспекте. Брр! Часы старались этой вилкой поддеть время, словно время можно поддеть, как сено вилами, а после ножом порезать на части, как огурец, словно вечность какая-нибудь ветчина.

Пока он так лежит и размышляет, можно пару слов сказать о комнате Хармса.

В центре комнаты — кабинет. По краям спальня, гостиная, музыкальный уголок и библиотека. В кабинете — устройство для определения равновесия с небольшой погрешностью. В гостиной — сундук, место для наблюдения борьбы жизни со смертью. В музыкальном уголке — фисгармония и ноты оперы «Жизнь за себя» (композитор Толстой).

С улицы слышен противный крик девочек — такой же противный, как крики мальчиков. Хармс лежит и мечтает о том, как их можно было бы всех разом казнить. Недаром на его абажуре в комнате имеется крупная надпись: здесь убивают детей. Больше всего ему нравится — мечтая — напустить на детишек столбняк, чтобы они вдруг перестали двигаться и орать. Вот уж будет тихо, так тихо! Родители растаскивают детвору по домам, словно они какие-то бревна. Дети молча лежат в кроватках и не могут даже поесть колбасы, потому что у них больше не открываются рты. Их питают искусственно манной кашей. Затем ребятня выздоравливает... но «тут я напускаю на них второй столбняк (сладко думает Хармс) и ребятишки околевают... Боже мой! Ведь я еще не выключил электропечь!»

Хармс вскакивает с кушетки, хочет выключить печь, но тут в дверь кто-то стучит.

    Кто там?

Ему никто не отвечает.

 

Из вящего любопытства он все-таки приоткрывает и видит в щелочку перед собой старуху, которая утром — вспомнил! — стояла во дворе с часами без стрелок. Хармс очень удивлен и одновременно растерян: если бы он мог пнуть старуху, он бы ее обязательно пнул изо всех сил, но он не так воспитан.