Геенна огненная. 2

 

   Я сразу подумал: "Вот интересно всё-таки: люди верят в разных там духов, вызывают на спиритических сеансах какого-нибудь злодея с того света, ставят памятники и идолы разным сомнительным личностям и даже молятся им, -- и кто их, спрашивается, слышит? Впустую тратятся. А на спиритических сеансах, наверно, такие же актёры, как я, придуряются, изображая всяческую тустороннюю нечисть, привидения или души усопших. Хотя для этого и актёром быть не надо".

   -- Знаете, я изучал сознания многих злодеев, -- продолжал Дионисий. -- Если хотите, я вам дам свою книгу. Правда, она не о конкретных личностях, скорее -- в общих чертах... Так сказать, в подготовительных целях... -- и писатель, не дожидаясь ответа, подошел к одной из полок и вытянул довольно приличный фолиант.

   Я принял книгу в руки и чуть не надорвался.

   -- Вы не беспокойтесь, книжка очень даже легко читается. Поверьте, вас ждёт увлекательное чтение.

   -- Не сомневаюсь... Здесь и о Торквемаде есть?

   -- Нет, о Торквемаде я готовлю отдельный том...

   "Забавно, -- подумал я, -- и на этом свете та же катавасия. Нужно быть злодеем и погубить тысячи, а лучше миллионы жизней, дабы оставить след в истории и заинтересовать писателей".

   -- И что же сейчас происходит с сознанием Великого инквизитора?

   -- Хотите знать, мучается ли он совестью?

   -- Да.

   -- Не всё так просто... -- уклончиво сказал писатель. -- Знаете, совершенно невозможно добиться искреннего раскаяния, причиняя человеку только боль. Человек начинает думать, что сполна расплатился за свои злодеяния. Или вовсе забывает о них, считая себя мучеником. У меня, кстати, об этом в книге очень подробно написано. А что касается Торквемады... Дело в том, что после своей смерти сначала он жил чужие жизни фрагментами. Пережил все смерти и все пытки, виной которых он был. Но это оказалось бесполезным. Любой человек вроде как раскаивается в муках, хотя бы потому, что хочет избежать страданий. А настоящее покаяние наступает, когда человек начинает сопереживать. Есть ещё одна интересная деталь, которую я заметил. Тот же Торквемада сразу понял, что муки человека, которые ему приходиться на себе испытывать, -- это запись жизни. А значит, для того несчастного человека эти муки уже в прошлом. К тому же и при своей жизни Торквемада прекрасно понимал, что человек мучается, и даже наслаждался этим. Словом, когда Торквемада начинал испытывать адские муки, он жалел только себя.

   -- А ведь так оно и есть. Честно сказать, никогда не верил в покаяние. Все эти извини, прости... -- напустив на себя умный вид, говорил я. -- У человека начинаются проблемы -- он сразу кается, а верни всё назад -- он опять по-свински себя ведёт. Покаяние -- это временное просветление рассудка. Всего лишь, к сожалению.

   Писатель посмотрел на меня внимательно, но спорить не стал, лишь тихо обронил:

   -- Может, вы и правы.

   -- А ещё придумали какие-то душевные страдания. Нет, конечно, угрызения совести есть, но...

   -- А вот здесь вы заблуждаетесь. Муки живого человека, горящего на костре, -- это, несомненно, страшно. А знаете ли вы, что чувствует палач, когда проживает жизнь своей жертвы от рождения до ужасной казни? Проживает всю жизнь в мельчайших подробностях?

   -- А это возможно?

   -- В этом-то и весь ад! Это очень страшные душевные и физические страдания. Больше, наверное, -- душевные. Вам уже приходилось испытывать муки, погружаясь в прошлое?

   -- Да, совсем недавно я испытал мучительную физическую боль одного человека. Я вам о нём только что говорил. -- Я вспомнил, как мучился вместе с Власовым, и холодок пробежал по моей спине.

   -- Заметьте, ваше сознание никуда не делось. Вы же мыслили в это время?

   -- Да, я слышал мысли этого человека и сам думал, но как-то странно...

   -- Вы прожили небольшой фрагмент, а представьте, вы родились этим человеком. Знаете глаза его матери, с её любовью и надеждами, знаете всех его родных и близких. Мечты и стремления этого человека становятся вашими. Вы ясно начинаете осознавать, кем может стать этот человек, что он может сделать для человечества. И вы знаете, кто есть вы -- подленький, изощрённый убийца, ничего доброго не сделавший для людей. И вы всегда помните, что вы, именно вы убийца этого человека. Вы всё ещё считаете, что душевных страданий не существует?

   Писатель говорил с таким напором, что я потерялся. Всё во мне обмерло, и вздохнуть не могу, как будто холодная и железная когтистая лапа сжала сердце. Словно я и впрямь убийца и виноват во всех смертных грехах.

   -- Вы правы, -- тихо ответил я.

   -- Это происходит и с Торквемадой. Он живёт и знает, что в конце концов он предаст страшной смерти самого себя. И когда он сам себя приговаривает, возникает состояние сознания, когда оно знает жизнь двух людей, палача и жертвы, знает обе эти жизни от рождения и до смерти.

 

   А ещё, Иван Михайлович, я подметил одну интересную деталь. Если какой-то злодей, проживая жизнь своей жертвы, искренне раскаивается, у него начинает размываться или даже разрушаться собственное сознание. Он уже как бы перестаёт мыслить, чужая жизнь поглощает всё его сознание, и он мечтает, любит и надеется за этого человека. И лишь только в конце объясняющая страшная концовка: он видит убийцу, в котором узнаёт самого себя. Это, разумеется, страшно, но, согласитесь, всё же легче, чем от рождения до смерти знать, кто ты есть для этого человека, заглядывать в глаза его матери, каждый день видеть его родных и близких. Вот вам и необходимость раскаяния. К тому же истинное душевное покаяние может помочь выбраться из ада прошлого, а то и вовсе избежать этих мук. 

   -- А сейчас Великий инквизитор раскаивается?

   Разумовский помялся и опять заговорил таинственно и витиевато:

   -- Настоящего перелома сознания пока не случилось, хотя были довольно интересные моменты... Знаете, муки злодеев действительно можно назвать вечными муками. За прошедшие пятьсот лет Торквемада прожил всего тридцать семь жизней. А загубил он десятки тысяч, страдания принёс сотням тысяч. Вот и посчитайте.

   В моём мозгу сложилась совершенно невероятная цифра. Стало даже жалко как-то Торквемаду. К тому времени, когда он освободится, человечество уже на другие планеты переберётся, разбредётся по всей Вселенной, а он всё будет сжигать и сжигать самого себя в мрачных капищах средневековья. А Гитлеру вообще, наверно, придётся не один миллиард лет расплачиваться, если перемножить десятки миллионов погубленных и изувеченных жизней.

   Так и подумаешь: как же ошибаются "сильные мира сего", думая, что если не своими руками, то и крови на них нет. Бедные... Им лучше вообще не умирать. Ведь им предстоит изведать всю мерзость смерти, все её ужасы, грязь и изощрённость. Также заблуждаются и религиозные фанатики, эти террористы-смертники, которые убивают невинных людей. Они думают, им уготован рай на небесах, вечное блаженство с неисчислимыми гаремами девственниц, а их ждёт долгое мучительное знакомство с теми жизнями, которые они погубили. Это если у них ещё душа есть, что вряд ли.

   ...-- Знаете, Иван Михайлович, истинное раскаяние -- это действительно большая редкость, -- наставлял Разумовский. -- Многие не чувствуют за собой вины, не понимают, в чём они должны каяться. История знает немало примеров, когда убийца и насильник заявлял на голубом глазу: я пожил всласть, теперь мне ничего не страшно. Причём искренне заявлял. К сожалению, очень много людей, считающиеся добропорядочными, держат такой же ориентир, пусть и не впадая в крайность и патологию. Это эгоисты, живущие в своё удовольствие, почитающие свою жизнь единственной разумной ценностью. Они искренне считают, что выживает сильнейший и что ради достижения цели все средства хороши. К тому же сейчас в цивилизованном обществе насаждается этакая скрытая индульгенция. Дескать, человек вправе обладать всевозможными пороками и вправе уродовать в себе всё человеческое, лишь бы он был в ладу с самим собой. И в результате вся духовная жизнь человека сводится к походу в душный кабинет психолога.

   Меня немного утомил этот монолог, и я, воспользовавшись секундной паузой, спросил:

   -- Скажите, а если Торквемада когда-нибудь всё-таки раскается, что произойдёт?

   Дионисий замялся, словно я своим вопросом поставил его в тупик, из которого не так просто выкрутиться.

   -- Признаться, всё, что я пишу, не заявка на истину, это, если хотите, философский поиск истины. Я, разумеется, не видел Торквемаду и не могу с ним встретиться. Я могу только догадываться, что с ним происходит... по кое-каким косвенным признакам... Но иногда мне кажется, что уже нет никакого Торквемады, да и при жизни у него души никогда не было. У таких людей не может быть души. Думаю, это была какая-то жизненная программа для воплощения замысла свыше, -- тихо сказал Разумовский и воровато оглянулся. -- Это касается и Гитлера, и других зловещих исторических личностей. Таким людям нет никакого смысла иметь душу. Сами посудите: когда сознание Торквемады освободится через миллионы лет, оно уже настолько изменится и трансформируется, что это будет уже другой человек, совершенно другой. Да и кому он может быть дорог?!

   -- Наверно, вы правы. А как же его мать? Матери же он дорог.

   Дионисий нахмурился и отвёл глаза. Какое-то время он молчал. Потом неуверенно и мучительно произнёс:

   -- Это очень сложная тема. Возможно, та женщина, которая была его биологической матерью, настоящей матерью ему не являлась...

   -- Как так? -- удивился я. -- В те времена уже было суррогатное материнство?

   -- Суррогатное материнство -- это другое. Хотя... можно и так сказать. Понимаете, женщина может быть и генетической матерью, и выносить ребёнка, но... этого недостаточно... -- он замолчал и, казалось, уже не собирался ничего объяснять.

   -- А что ещё нужно? -- нетерпеливо спросил я.

   Разумовский посмотрел на меня внимательно и загадочно улыбнулся.

   -- Думаю, вскоре вы сами ответите на этот вопрос...

   Он ловко перевёл разговор на другую тему и рассказал ещё много чего интересного. И чем больше я слушал, тем больше мне хотелось прочитать его книгу. И когда писатель оставил меня, я сел в читальном зале на приглянувшееся место, придвинул настольную лампу и открыл "Откровение Дионисия Разумовского".