Лукавая драматургия. 1

в глаза мне бросилась фотография... в чёрной рамочке... А под ней -- некролог...

   На фото была Ксения. Имя и фамилия тоже её -- Ксения Короткова.

   Ноги мои подкосились, и я рухнул на ближайшее кресло. Сердце страшно защемило, а веки мои набухли и пролились горькими слезами.

   Не знаю, сколько я пробыл в таком неважнецком состоянии, но в какой-то момент я просто уснул. И во сне приснились мне похороны Ксении.

   Скажу вам, это были очень странные похороны. Я узнал отца Ксении Дмитрия Фёдоровича, её маму, Евгению Петровну, кое-кого из их родственников. Всех их я вспомнил благодаря тому видению, где мы справляли именины Ксении. Но самое странное, что тут же присутствовали Аркаша Стылый, уголовник Графин, мясной директор Шмахель, трусливый Стас и циник Оскар. Все они были почему-то без своих жён и сожительниц. Они толкошились кучкой... и весело и непринужденно разговаривали между собой. Среди них был ещё один приблатнённый упырёк низенького роста. Что-то гадкое и подленькое читалось во всём его облике. Он больше всех шутил и громче всех смеялся. Я даже не хочу передавать все диалоги и фразы -- какая-то вакханалия. Гарцевали друг перед другом, рассказывая пошлые и похабные анекдоты, и каждый старался переплюнуть предыдущего испражнятеля.

   Единственный, кто не веселился, это Стас. Видно, что он маниакально всего боится. Судя по всему, та трусость для него усугубилась в махровую паранойю. Он стоял, вплотную прижавшись спиной к берёзе, опасаясь, видимо, что кто-то подкрадётся сзади и ударит его по голове или ножом в спину. В глазах его поселился неизбывный страх, во всём облике чувствовалась крайняя пришибленность, а голос был тих и угодлив. Он постоянно глотал какие-то таблетки, видимо успокоительные, и всё равно отчаянно волновался, то и дело вытирая пот со лба.

   -- С самого утра неприятности... одна за другой. Какой страшный день, а мне волноваться нельзя. Вот уже давление поднялось. У меня целый букет нервных заболеваний. Врачи ничего понять не могут, говорят, какие-то новые синдромы, неизвестные медицине. Наверняка -- неизлечимо. Сказали, что у меня может начаться размягчение мозга.

   -- Да не стони ты! -- прикрикнул на него Графин, который, наоборот, был похож на отчаянного головореза, старающегося нарваться на любую неприятность.

   Он катал желваки на скулах, с прищура смотрел по сторонам и мрачно гоготал над шутками. Видно было, как он еле сдерживает рвущуюся наружу постоянно мучавшую его злобу.

   А в простеньком гробу и правда лежала Ксения... Но как ни странно, лицо её было как-то размыто, и видел я её весь сон только с отдаления.

   Я проснулся, когда всех позвали прощаться. Поэтому не видел, как опускали гроб. А потом потянулась череда страшных спектаклей... Я думал, что свихнусь.

 

   Каждый день начинался с того, что в зал натекали зрители, а я чудесным образом оказывался на своём, невесть кем подписанном месте в первом ряду -- на спинке вензелями красовалось "Бешанин". Потом поднимался занавес, и я с утра до вечера смотрел очередной кошмарный спектакль о жизни Ксении... Каждое представление длилось по десять -- пятнадцать часов. Только представьте: пятнадцать часов страшных откровений, от которых волосы на голове дыбились и кровь в жилах стыла... И ладно бы я был один, а то ведь полный зал знакомых мне людей. Ольги Резуновой и Николая Сергеевича, правда, не было, но я видел своих друзей и многих наших актёров и актрис, которые всякий раз садились не ближе десятого ряда, словно не желая со мной общаться. Сторонились меня и мои родственники. А вот родителей, бабушек и дедушек, я опять так и не увидел. И слава Богу. Рядом со мной слева сидела костлявая ягишная старушенция, со злыми колкими глазами, кривая усмешка не сходила с её лица, а справа -- очень толстый неприятный мужчина, который всё время что-то жевал. И вообще вокруг меня сидели какие-то отвратные личности -- уголовники, бомжи, алкаши, помешанные и дегенераты, словно я угодил в компанию, которую заслуживаю.