Страшный суд. 2

 

   Как водится, вначале слово с обвинительной речью предоставили прокурору. Если бы вы знали, какую ахинею я нёс! Боже мой! Я обвинял Ксению во всех смертных грехах и говорил вещи, совершенно мне непонятные.

   -- Обвиняемая мечтает стать матерью... -- со злорадством и негодуя, говорил я, выхаживая взад-вперёд перед присяжными. -- Это ли не чудовищно и преступно?! Одного этого уже достаточно, чтобы вынести самый жёсткий приговор. Но обвиняемая ещё и всегда хотела ребёнка от любимого человека. Это уже вообще ни в какие ворота не лезет! А любовь -- это, как вы все прекрасно знаете, несомненное кощунство над жизнью. И самое чудовищное, уважаемые присяжные заседатели, обвиняемая, не будучи в браке, всё-таки родила непонятно от кого девочку, которую вы видите перед собой. Как вам это нравится? Уже сам факт появления этой девочки и их таинственная связь говорит о беспрецедентном по масштабам своего цинизма преступлении! Эта женщина и её ребёнок заслуживают самого сурового наказания!

   -- Отца установить удалось? -- спросила судья.

   -- Нет, ваша честь. Обвиняемая наотрез отказывается назвать его.

   -- Какое бесстыдство!

   -- Не то слово! Обвиняемая, может, вы сейчас скажите? -- спросил я строго. -- Объясните, пожалуйста, присяжным, происхождение этого ребёнка!

   -- Нет-нет, я не скажу, -- тихо и торопливо ответила Ксения.

   -- Ну вот, что и требовалось доказать!

   -- У меня большие сомнения насчёт вменяемости обвиняемой, -- сказала судья. -- Я, например, шесть раз была замужем, и у меня даже мысли не возникло, чтобы рожать каких-то детей. Чушь! Она просто больная! Психиатрическую экспертизу проводили?

   -- Считаю, обвиняемая должна понести самое суровое наказание! -- ответил я. -- А признание невменяемости может облегчить её участь.

   -- Ну что ж, пожалуй, я с вами соглашусь.

   Многие одобрительно загудели, а я с победным видом сел на своё место.

   Потом к трибуне вышла свидетельница Валерия Борисовна Бешанина, вдова покойного... Вся такая в трауре, бедная и несчастная, обвинила Ксению, что это она отправила на тот свет её несчастного мужа, то есть меня...

   -- Мы с Ваней очень любили друг друга, -- говорила она с дрожью в голосе. -- Это просто невыносимо, что его теперь нет. Я до сих пор в себя прийти не могу. Если бы вы знали, как мне не хватает этого человека, -- Лера заплакала. -- Я ночью просыпаюсь, а рядом совсем другой мужчина. Это ужасно! Вы даже не представляете, через что мне пришлось пройти! Ваня так гармонично вписывался в окружающий антураж, который я терпеливо и трепетно создавала всю свою жизнь. Конечно, мне с Ваней хватало проблем, но сейчас я вообще не знаю, как жить. Всё рухнуло в одночасье. Эта женщина разрушила нашу большую и светлую любовь, нашу крепкую и прекрасную семью. Она отняла у меня не только мужа и комфортного для меня человека, она отняла у меня веру в удачную жизнь и семейные ценности.

   Что к чему? Причём здесь Ксения? Но самое интересное, что я её поддержал.

   -- Согласитесь, уважаемые присяжные заседатели, -- взывал я, -- лишить человека жизни -- это непозволительная роскошь. Вы только представьте: человек находился на пике своего счастья и финансовых возможностей, на пороге большой славы. Только подумайте, сколько сил было вложено и средств, времени и энергии, а обвиняемая в один миг всё разрушила! Самое печальное, что жизнь погибшего прервалась на самом острие жизненного взлёта!

   Судья не сдержалась и напустилась с лицемерными нотациями.

   -- Что же вы наделали, Ксения Николаевна? -- еле сдерживаясь от праведного гнева, вопрошала она. -- Как же вам такое в голову пришло? Лично у меня в голове не укладывается. Зачем же вы убили Ивана Михайловича Бешанина? Разве вы не знаете, что это нехорошо? Это некрасиво, в конце концов! Неискренне! Неестественно! Я шесть раз была замужем, и у меня ни разу не возникла мысль отравить на тот свет кого-либо из мужей. Все они умирали сами...

 

   Потом совещались присяжные, к которым подсел и я, органично вписавшись в этот паноптикум. Ещё к нам присоединились Лера со Шмыганюком. Сие застолье больше походило не на совет присяжных, а на семейный консилиум. Все присяжные, кроме Лизы Скосыревой и Лидии Бортали-Мирской, с упоением измывались над Ксенией, стараясь ударить больнее. Но почему-то больше всех разглагольствовал профессор Меряев. Он развёл какую-то чудовищную демагогию, а в концовке заключил: