ИСТОРИЧЕСКИМ ОЧЕРК ЗАВОЕВАНИЯ АЗИАТСКОЙ РОССИИ.

I.   Расселение восточных славян в Европейской России. Новгородская колонизация. Югра

глухих местах теперешней Западной России, на пространстве между Карпатами и Днепром, искони жило славянское племя, восточную ветвь которого составляет русский народ. Когда в IV в. по Р.Х. насту­пила эпоха великого переселения народов, т.е. когда целый ряд народов неудержимо потянулся с севера на юг и с востока на запад, тогда двинулось и славянс­кое племя. Отдельным народам этого племени удалось занять место к западу и к югу от своей лесистой и боло­тистой древней родины; им удалось устроиться там, где они хотели, куда они стремились.

Густав Менгрейм. 22

 Сам он оказался более гибким тактиком (может быть, именно потому, что непрошел через Академию Генштаба?). В этой операции под Ковелем Маннергейм, напротив, отличился: «Через мгновение я увидел бегущих немцев. Это был результат хорошо подготовленного контрудара, который выполнила одна из моих казачьих сотен под командованием подполковника Смирнова.

Густав Менгрейм. 21

Графом Альфредом Тышкевичем. Мать жениха графи- ня Клементина Т<ышкевич>, урожденная Потоцкая, тоже весьма известна в Европе. Меня заманила туда единственная в своем роде возможность повстречать одновременно многих моих варшавских друзей и знакомых. Довольно курьезно после того, как почти пару лет жил на полях войны, оказаться посреди элегантного общества числом около 150 персон, в рафинированной и роскошной обстанов­ке...»[1]

Густав Менгрейм. 20

Переписываться с Вами, но в Варшаве я боюсь скомпрометиро­вать Вас, даже если письма будут идти через Швецию.

Нам скоро обязательно предстоит марш на Варшаву. Если бы только это началось немедленно!

Густав Менгрейм. 19

Ваше письмо, как всегда, дружеское и хорошее, прибыло вчера и повергло меня в уныние. Я провел вечер и большую часть ночи, ду­мая о Вас, об опасностях, которые Вам грозят, и о многом другом, чего мое солдатское перо не в состоянии выразить, но о чем Вы, со свойственной Вам тонкостью чувств, возможно, догадываетесь... Впервые за эти пятнадцать месяцев, что я имел счастье переписы­ваться с Вами, я сажусь писать Вам с печалью в сердце...

Густав Менгрейм. 7

„Се тот, кто мудро мною правил,

Един в трех лицах божества”.

Такой энергии затраты,

Великих мыслей, громких слов —

Густав Менгрейм. 9

Давали мне силу и доставляли радость в тяжелые, трудные момен­ты. Из них лучились Ваша искренность и благородство, и это помо­гало мне бороться с атмосферой насилия и низости, которые все­гда следуют по пятам за большой армией: все слабое подавляется. Я сохранил все Ваши письма, милая Княгиня,

Густав Менгрейм. 8

Их «предателями»[1]. Долгая служба в российской армии, близость ко двору и лояльность к императору делали его чуждым и даже опасным для финляндских патриотов. Это настороженное отношение к нему впоследствии еще не раз скажется на его деятельности на родине.

Густав Менгрейм. 6

Очень печально, что сейчас появляются польские части Соколов[1], которые, кажется, хотят маршировать в авангарде австрийской армии. Преступно и подло использовать патриотизм этих людей, потому что они не защищены военным правом, когда идут навстре­чу опасностям и ответственности, которая много тяжелее, чем ответственность военнослужащих... Хоть бы эти частив ко­торых даже женские велосипедные отрядыне подпалили всю страну и не вызвали новых несчастий.

Густав Менгрейм. 5

Дружба продолжалась и после того, как судьба раз­лучила их. В письмах можно найти лишь отзвуки романа, на кото­рый намекают почти все биографы маршала.

Густав Менгрейм. 3

Маннергейм так хорошо чувствовал себя в Польше, что отверг лестное предложение перевестись в столицу: «Среди гвардейских улан я провел три года, и мне это было так по душе, что я отказался от предложения командовать 2-й кирасирской бригадой в Царском Селе, предпочитая ждать, пока не освободится место командира рас­положенной в Варшаве отдельной гвардейской кавалерийской бри­гады»[1].

«ВИТЯЗЬ СКАНДИНАВСКИЙ»

В январе 1909 года Густав Маннергейм получает долгожданное назначение. За пару месяцев до того он уклонился от командования полком близ польского местечка Виербаллен, «неприятной еврей­ской дыры», как он объяснил свой отказ брату Юхану[1].

Густав Менгрейм. 4

Сильным, хотя в стихотворении Туманова оно и воплощается в рас­хожих риторических фигурах...

В ДНИ ОЖИДАНЬЯ БОЕВОЙ ГРОЗЫ

Сгустились тучи над Варшавой, ПахнУло бурей грозовой...

В волшебном блеске, величаво, Стоит бессменный часовой:

То сквозь зловещие туманы,

Во мгле их серой пелены,

Его Величества уланы В регальях блещут старины.

Отважный полк на марше к зоне Исхода первых трех веков,

И в нашем старом гарнизоне Он старше всех других полков.

И в этой рыцарской агеме1 Ее почетный паладин,

Над ней царящий в диадеме Своих чарующих седин.

В канун обмена бурных мнений На встречном поле роковом Следов и тени нет волнений На командире полковом.

Он очень мало озабочен Преклонным возрастом полка, Хотя устав не приурочен К почтенным летам старика.

Но в тайном кодексе барона Устав всегда был сокращен, ^ Исключена в нем оборона И ход назад в нем воспрещен. [1]

не обязан был присутствовать при дворе или нести дополнитель­ную



[1]Агема (от греч. agema)—у македонян отряд отборных воинов, гвардия

Густав Менгрейм. 2

Два года, проведенные в Средней Азии и Китае, настолько раз­нятся с предыдущей и последующей жизнью барона Маннергейма, что можно подумать — речь идет о совершенно другом человеке. Ему удалось так удачно войти в роль исследователя, что в Фин­ляндии одно время гораздо охотнее вспоминали лишь об этой, в сущности, второстепенной стороне его путешествия,

Густав Менгрейм. 156

Но военная карьера не привлекала его, и корнетом он вы­шел в отставку. Закончив юридический факультет Московского уни­верситета, он поселился в своем поместье Межотне (Мазмежотне) на юге Латвии и с большим успехом занялся сельским хозяйством. Его имения Межотне и Кримульда до Первой мировой войны считались в Латвии образцовыми.

Густав Менгрейм. 157

Я, однако, остался оптимистом и верю в конечную победу пра­вого дела над безбожничеством, ибо большевизм есть прежде всего движение антирелигиозное, антиморальное. антиэтическое. Ничего не остается от тех принципов, которые составляли основание че­ловеческой культуры от античного мира до наших дней.

Густав Менгрейм. 154

Г. Маннергейм — Г. А. Грипенбергу[1]Валь-Монт, 18 февраля 1949 г.

Уважаемый Брат.

Ты, пожалуй, вздохнул с облегчениемtкогда я около трех недель не мешал Тебе ни новыми писаниями, ни просьбами о помощи в каких-то делах. Надеюсь, что Тебя больше не мучила латинская инфлюэнца и что ты смог отдохнуть, когда симптомы болезни миновали.

Густав Менгрейм. 93

Спасибо за телеграмму. Передай мои сердечные приветы Эделъ- фельдам, Фалътину и другим друзьям. Не забудь Грипенбергов.

Твой преданный брат Густав1.

Густав Менгрейм. 92

14 ноября 1919 г.

Милостивый Государь,

Борис Викторович!

Густав Менгрейм. 91

К сожалению, невозможно избежать столкновений с этой Россиейрано или поздно это прои­зойдет. Невозможно заставить ее исчезнуть и заменить на карте большим белым пятном, и в этих обстоятельствах лучше рыцар­ским жестом, как, например, освобождением Петербурга, создать положительную исходную ситуацию для будущих отношений.

Густав Менгрейм. 90

Эта жертва наверняка просто сверх человеческих сил. У нас тоже проводят зе­мельную реформу, но гораздо осторожнее.

Густав Менгрейм. 88

На этом, собственно, закончились переговоры об участии Фин­ляндии в захвате Петербурга, и Юденич уехал в Эстонию.

Густав Менгрейм. 89

Мне кажется, что положение вещей сейчас более успокоительное —- общая атмосфера гораздо лучше, чем весной. Зимой мы были дей­ствительно на краю пропасти щ как Вы столь правильно заметили.

Густав Менгрейм. 87

Хотя ответ Маннергейма сформулирован туманно и дипломатич­но, из него явствует, что генерал далек от либерализма, и только дай ему волю - примется наводить порядок железной рукой. Если бы он в 1919 году стал президентом, то непременно предпринял бы поход на Петроград.