«По ордерам, по ордерам, по заборным книжкам...»

 

Каким же был минимум продуктового снабжения по карточкам? В 30-е гг. использовались так называемые «заборные книжки», которые выдавали кооперативные организации своим членам. По этим книжкам члены коо­перативов получали определенное количество товаров. Были и привычные населению еще со времен гражданской войны карточки и ордера. Существовали также и «книжки пайщиков» — документы на выдачу продуктов пайщикам Центральной Рабочей Кооперации. Такие книжки были разными для рабочих первой и второй категории. Дети отоваривались по специальным «детским книжкам». В 1931 г. государство признало родство «заборных книжек» и карточек, введя единую систему снабжения по «заборным книжкам».

Такая путаная, постоянно меняющаяся документация осложняла снабжение по карточкам, только раздражая обывателей. После сытых нэповских лет возвращение к карточному распределению продуктов было для горожан более чем неприятным. Однако мошенники и пройдохи умудрялись спекулировать и наживаться на карточном снабжении. Даже в самые тяжелые годы в Новосибирске, как и по всей стране, находились люди, умевшие извлекать выгоду из казалось бы совершенно невыгодной ситуации. Продовольственная карточка для тех лет являлась большой ценностью, поэтому кражи, перепродажи и подделыва­ния карточек приносили хороший «барыш». Мошенники делали «затирки», «подчистки», оформляли карточки на несуществующих едоков. Карточная система начала 30-х гг. была строго иерархичной. Многие, особенно непролетарс­кие, слои населения были сильно ограничены в получении по карточкам основных продуктов питания. Ежемесячно появлялись новые нормы выдачи продуктов для разных категорий населения. Горожане не знали, чего ждать от грядущего месяца, зачастую готовились к худшему. Бес­покойство порождало слухи. В июне 1930 г. «Советская Сибирь» была вынуждена развеивать слух о том, что, якобы, скоро вторая категория населения будет снята с хлебного довольствия.

Впрочем, эти опасения отнюдь не являлись беспочвен­ными. Продуктовое снабжение было каждый месяц раз­ным. К примеру, в январе 1930 г. по «заборным книжкам» снабжали сахаром, крупой, растительным маслом и чаем. Если рабочие первой категории получали от 800 г сахара до 1 кг (в зависимости от того, являлся ли рабочий пай­щиком ЦРК), то рабочие второй категории (не пайщики ЦРК) получали от 400 до 800 г сахара на месяц. Крупы (гречки, овсянки, ячменя, пшенки или перловки) выда­вали по 250 г рабочим первой категории и по 150 г рабо­чим второй категории, вне зависимости от того, являлись ли они пайщиками ЦРК. Чай получали только пайщики ЦРК по 50 граммов, вне зависимости от категории. Дети находились в более выгодном положении, чем их взрос­лые родители. Сахара по детской книжке можно было получить 1 кг, крупы — 700 г, масла — 0,5 л, чай детям не полагался. Ежедневно горожане покупали по карточкам хлеб. Зимой 1930 г. максимальной нормой дневной выдачи хлеба являлось 700 г для рабочих первой категории. Навер­няка кого-то немного радовало то, что с 15 января можно было отовариться хлебом на 3 дня вперед. В августе 1930 г. стали снабжать мукой, сахаром, крупой, рыбой, мясом и чаем. Рабочим Новосибирска выдавали муку вместо хлеба.

Сахара выдавали от 700 г до 1 кг рабочим, от 200 до 400 г служащим (в зависимости от того, являлись ли они пай­щиками), детям давали по 700 г сахара и по 500 г карамели. Крупу получали только грузчики, водники и строители Сибкомбайна. Эта же категория населения обеспечивалась мясом, которого можно было купить до 2250 г на месяц. Рыбу и чай получали только рабочие высшей категории, да и то в незначительных количествах.

Такие ущербные нормы выдачи продуктов, безу­словно, возмущали обывателей, однако открыто высту­пать было рискованно. Если городское население пре­имущественно неплохо питалось в годы нэпа, то теперь настало время менять свои повседневные привычки, свя­занные с питанием: отказаться от чаепития, забыть вкус сахара, варить кашу на воде, а не на молоке, начать само­стоятельно печь хлеб и т. д. Благодаря системе карточного распределения продуктов, рабочие стали питаться лучше, чем служащие, хотя в 20-е гг. ситуация была обратной. Ради лишнего куска хлеба было резонно сменить про­фессию, чтобы зачислиться в первую категорию рабочих. Однако в 30-е гг. найти работу было не так уж и просто. Многие шли на махинации с карточками, пытались зачис­литься в первую категорию обманом. Нереализованность потребности в полноценном питании толкала людей на преступления.

Отдельного внимания заслуживает ситуация со снабже­нием новосибирцев молоком. Этот продукт полагалось пот­реблять только детям, которые, как и их родители, вплоть до весны 1930 г., делились «по категориям». Имеющихся запасов молока не хватало. В 1930 г. в городе насчитывалось около 36 тыс. детей до 12 лет. Количество молока, посту­пившего в продажу в феврале, было рассчитано только на 15-16 тыс. детей. Это означало, что даже наличие молочной карточки не гарантировало родителям покупку молока, за которым приходилось отстаивать в длинных очередях. До отмены деления детей по «категориям» получалось, что у малышей из семьи чернорабочих было больше шансов выпить стакан молока, нежели, скажем, у ребенка одино­кой учительницы. С отменой пресловутого деления шансы уравнялись и понизились.

 

Выдача продуктов по «заборным книжкам» неизменно сопровождалась очередями, в которых простаивало до полутора тысяч человек, волокитой, ошибками при выдаче продуктов, спекуляцией дефицитными товарами, все­возможными получениями карточек на «мертвые души» и прочими возмутительными для честных обывателей обстоятельствами. То и дело газеты были вынуждены кон­статировать неготовность магазинов к раздаче продуктов, факты срывов рабочего снабжения и махинаций с карто­чками. Все это вызывало недовольство, всплески возмуще­ния и озлобленный кухонный шепот обывателя, который, как известно из стихотворения С. Черного, «просто жить хочет». Старожил Новосибирска А. С. Токарева расска­зывала: «На одну карточку давали полкило хлеба; кроме хлеба, по карточкам можно было купить сахар, соль, жиры. В магазинах ничего нельзя было купить, а на базаре про­дукты продавали по очень высоким ценам». Писатель И. М. Лавров вспоминал, как в детстве бегал за хлебом по сорокаградусному морозу, как ему было «противно торчать в этих чертовых очередях», как мало давали хлеба по карточкам: «выданный троим на весь день хлеб я мог сразу съесть один».