Воспоминания. 1

 

— Где поранился, старче? — спросил я. Шкипер засопел в ответ. — Да ну, племяш, его к чомиру! Кулема он и есть кулема! Ему лишь бы журнальчики почитывать. Совсем мужик к хозяйству непригоден, — ворчала Прокопьевна. — Твою жерлицу, что ты на живца с кормы ставил, во время поклевки проверил. И надо же, он вытянул небольшую, но норовистую щуку, с крючка снимать стал, а та его хватанула зубами за палец, так что кровища потекла.

Я не стал выслушивать дальнейшие сетования Прокопьевны, которые были отнюдь не беспочвенны, а пошел на кухню попить с дороги чайку. Не любил Гаврилыч работать по хозяйству, и ры­балку не очень жаловал, порой приговаривая: «Ружье, сеть да вес­ло — хреновое ремесло». Может, виной тому было постоянное невезение. Накопает, он бывало, с вечера червей, а к утру они не­постижимым образом из закрытой банки выползут. Начнет окуней ловить — крючки и блесны на коряжине оставит, леску или обо­рвет, или запутает. На лодке по озеру пойдет — воды зачерпнет.

Да что там говорить, частенько с Гаврилычем происходили на ры­балке всякие закавыки, и он, уверовав в свою невезучесть, совсем обленился. Моему приезду был рад, переложил на меня все рыба­чьи заботы. Я, конечно, подбадривал Гаврилыча, убеждал шкипе­ра, что ему непременно повезет на рыбалке, и он не терял наде­жды поквитаться со щучьим семейством.

Мы утро встречаем! —

Руки на вёсла под пение птиц!

Прав ты, что главное в жизни — уменье.

Нас не заманишь,

как в сеть карасей!

Чувствуешь силу и счастье в движенье?

Что загрустил? Налегай веселей!

Вечером за ужином я рассказал хозяевам о встрече со змея­ми. Прокопьевна заметила, что я, наверное, ошибся и перепутал ужей с гадюками. Еще она припомнила случай, когда я на бакенах у деда Прокопа и бабы Марфы наступил на огромного ужа и очень сильно испугался.

   Тетя Маша, вы думаете, я не помню ту встречу? Недавно вспоминал. Это была гадюка. Меня от страха даже подбросило в воздух, и, перелетев через нее, я плюхнулся в холодную воду.

   Однако, племянничек, кончай заливать! Чай ты не Гаврилыч! Не было змеи, а был уж, — вздохнув, молвила она.

   Ладно, уж — так уж, замуж, невтерпеж!.. — выпалил я. — А что, теть Маш, скажешь, не было Глашки, бодливой коровы, что прижала меня рогами к стенке избы? Прижала меж рогов так, что я не мог даже трепыхнуться. Ведь было!?

   Про ужа помню, про корову нет, — потирая лоб, сказала тетя. — А еще я помню, когда мы к отцу плыли на пароходе «То­варищ» у тебя с головы слетела бескозырка и упала в воду. Ну?

   Конечно, помню, налетел ветер и сорвал бескозырку. Я бро­сился к лееру за ней. Кричал. А здоровый, как сказочный джинн, бородатый матрос ловко поддел ее багром у кормы парохода и вер­нул бескозырку мне.

   Ударились родственнички в воспоминания! — встрял Гаври­лыч, опорожняя третью рюмку горькой. — А я во время войны в бо­лотах замерзал, вас от фашистской нечисти грудью заслонял. Да, японский городовой, и с узкоглазыми повоевать пришлось. В Мань­чжурии япошки подранили. Больше месяца по госпиталям мотался.

 

— Думаешь, в тылу легко было! Я всю войну, да и после, — столько лет уголек-кормилец в грузовом участке Речпорта на ленту транспор­тера совковой лопатой бросала. И в холод, и в зной... И Вовина мать, Анна, в Речпорту на «Малых реках», что находились при Элеваторе, вкалывала. Но ей было легче, она работала приемосдатчиком, как-ни­как грамотная! Правда, чуть не погибла. Чуешь, старый! На седьмом месяце беременности была. Оступилась — и бултых в воду! А в жи- воте-то Володька! Еле спасли сестрицу с племянничком. Оттого-то он бедненький такой худой, нервный, иной раз заикается.