Дневники. 1

 

А хочется выпускнику Родионову в Среднюю Азию. С просьбой о помощи он обращается к Леониду Агееву, поэту и геологу. Стар­ший товарищ отвечает в письме: «Жаль, что ничего у нас не вы­шло с твоим перераспределением... Но путь, который я тебе объ­яснил в письме, пожалуй, единственный. Ты им не пренебрегай хотя бы на будущее: отработав по распределению 2 или 3 года, ты


вполне можешь списаться со Средней Азией и махануть туда. ... А насчет стихов — какой может быть разговор! Конечно, присы­лай, рад буду почитать и помочь, чем смогу»1.

Восточная экзотика пришлась по душе Родионову во время летней студенческой экспедиции, а, кроме того, и работа где-ни­будь в Узбекистане, к примеру, кажется молодому специалисту более интересной и перспективной. В глубине души таится наде­жда стать первооткрывателем месторождения редких металлов; чутье поисковика его не обманывает, действительно, все круп­ные урановые залежи открыты в советские годы в юго-восточных республиках СССР. Азия влечет еще и потому, что просто хочет­ся уехать и обнаружить себя за тысячи километров совсем дру­гим человеком — умным, добрым, образцовым, — каким искрен­не стремился стать.

В конце августа Родионов зачислен в состав Мартайгинской полевой геолого-разведочной экспедиции ответственным геоло­гом по массовым поискам. Замкнутый и мрачный, разочарован­ный в себе, отправляется он в таежный угол. Забивается в тисуль- скую нору, дабы разобраться с самим собой, вытряхнуть тяжелое нутро на страницы дневника.

«Крещенье, 1970.

Теперь уже можно с уверенностью сказать, что подчинить себя себе нет силы. Теперь вопрос стоит так: как долго смогут ужиться два начала? Кто-то должен победить — зверь или человек.

21 января.

Это похоже на состояние тайного горба. Никто не знает и не ви­дит, что ты горбат душой.

1 февраля.

Что окажется дороже? Свобода двадцатипятилетнего оболту­са или благодарный взгляд дочери?

21 марта.

Самое плохое в том, что я уже не повинуюсь себе. Время пода­рило взлет, время и отняло его. Осталось только состояние того, что все временно, преходяще, и по-настоящему радостно смотреть на сегодняшнюю дымку я уже не могу.

Беда, беда.

Но никто не должен знать о медленной смерти»2.

Родионову не исполнилось и двадцати пяти, когда он поста­вил себе суровый диагноз. В записях недуг не называется впря­мую, а обозначается иносказательно: тайный горб, горбатая душа, медленная смерть. Порой беда проступает на страницах дневни­ка в подсчете утраченных дней. Родионов растерян. Он, умный и здравый человек, не в состоянии усмирить в себе другого — аг­рессивного, прущего наружу под действием алкоголя.

Со своей бедой Родионов боролся всю жизнь с переменным успехом. Будут испробованы все способы: и бабки-шепталки с за­говорами, и все известные медицинские схемы, и самое обыч­ное обращение к силе воли. Бороться с болезнью будут помогать и мама, и жены, и друзья. Сохранились тетрадки матери, Татьяны Леонтьевны, с конспектами антиалкогольных лекций (их читали по радио), эти листочки она подсовывала сыну.

Родионову удается отвоевывать у болезни куски жизни — ме­сяцы и годы. Благодатные периоды он подчиняет жесткой дис­циплине: архив, библиотека, письменный стол — «верстак» в его лексиконе. После поражений с удесятеренной энергией набрасы­вается на работу.

Родионов не разрешал друзьям, да и близким не всегда, разго­варивать с ним на болезненную тему. Обрывал: «Падаю — умею подниматься». Однако случались редкие откровения, нечаянные прорывы утаенных переживаний. Зачем-то довелось быть их сви­детелем, и потому с полным основанием утверждаю: никто силь­нее не стыдился обезображенного лика своего, чем сам Родионов. «Тайный горб» он ненавидел, но избавиться от него не мог. И, ко­нечно, никто не страдал от «состояния зверя» больше, чем близ­кие, семья; сколько хватало сил, они мирились с двуликостью род­ного человека.

В ранних дневниках периоды падения он помечает словом «аут», в поздних — перечеркивает пустые страницы латинской буквой «Z». Зеро. Знак сигнализирует: нуль, ничто, никто, ничто­жество.