Дневники. 2

Теперь ясно: писатель акценти­ровал слово «таких» — хотел подчеркнуть разницу в содержании его записей и друга.

Владимир Мефодьевич Башунов исповедуется дневнику всю жизнь, и в зрелые годы доходит в заметках до ёмких жизненных и литературных формул, философских изречений. Вот для при­мера: «Привязанность к отдельным словам обнаруживает, откры­вает, выговаривает душевный темперамент человека — в данном случае поэта». «Наши церкви ниже ростом американских небо­скребов, но в них больше небесного, сильней ощущение небес­ного, не говоря уж о душе. А те точно: небо скребут, обдирают». «В русской поэзии есть отзвук на все, на всякое сердечное движе­ние. Поэтому в ней можно найти утешение душевному разладу, даже оправдание своим недостаткам». «Что необходимо, то воз­можно. Поэтому возрождение России, возрождение человеческой жизни через обретение Бога и веры — возможно?» «Способность писать это не способность писать в рифму, но способность чув­ствовать и понимать жизнь».

Александр Михайлович прекратит исповедальный опыт в 1982 году, в 37 лет. Блокноты будет вести по-прежнему, но ха­рактер записей в них кардинально изменится. В тетрадках не ста­нет откровений, будто кто-то внезапно перекроет особый клапан и навсегда запретит подспудному изливаться на чистые страницы. С годами изменится даже форма записных книжек. Вместо доб­ротных пикетажных книг, которые выдавались геологам, блок­нотов с усиленными, почти фанерными, корочками, обстоятель­ных общих тетрадей Родионов использует узкие горизонтальные планинги на спирали. В отличие от привычного ежедневника, вы­полненного в формате книги, планинг отводит на каждый день не страницу, а узкую колонку из двадцати трех строчек. Эконом­ная организация писчего пространства подразумевает предель­но короткие записи — одно-два сигнальных слова. Поздние днев­ники Родионова являют спрессованную модель дня, собранную из часов, фамилий, и приказов самому себе, связанных с творче­ской работой. Матрица.

Много общего имеют юношеские тетрадки Родионова и Ба- шунова, они подобны друг другу, как все без исключения дневни­ки молодых людей и начинающих поэтов. Страницы пестрят ци­татами великих и высказываниями знаменитых современников. В плотные слитки сбиты первые строчки собственных стихов, от­правленных в литературные журналы, рядом пометки: «напечата­но» или «nopassaran». Сюда же, на заповедные страницы, заносят­ся жизненные наблюдения и внезапно вспыхнувшие поэтические образы — упаси бог потерять.

Не знаем, что имел в виду Александр Михайлович, говоря, что нет у него таких дневников, как у Владимира Мефодьевича. Боялся уступить в извечном писательском соперничестве? На­прасно.

Родионовские пикетажки читаются с острым интересом. Изуче­ние записей превращается в общение с автором, и, как ни стран­но, напоминает первое знакомство, нужно заметить, очень прият­ное, притягательное. Удивителен молодой Родионов — мы такого не знали. Время за дневниковыми страницами бежит быстрее, чем хотелось бы, кажется, что архив заканчивает работу возму­тительно рано. Так бывало и в родионовском доме на улице Пуш­кина в Барнауле: уже и за окном стемнеет, а разговоры не перего­ворены, до точки в теме далеко.

Дневниковые записи Родионова экспрессивны и прямодушны. Что, впрочем, понятно: зачем человеку манерничать с самим со­бой? Другое удивляет: он отдал их в архив. Следовательно, не по­боялся довериться современникам и потомкам, открыться целиком перед близкими и дальними. Видится в этом шаге — от сокро­венного к публичному — попытка объяснить себя, уже оттуда, из небытия, чтобы быть здесь понятым и прощенным. Знал: рано или поздно прочитают. И хотел этого.