Дневники.4

 

Он еще будет биться с вопросами избранности на страницах дневника. Для поиска ответов выберет верный путь — чтение Биб­лии: «14-15 октября 1970. «Перед богом все равны», — сказано. Но — сказано же — Избранник божий, перст бога на него указал. Хм. Какая-то несуразица. Значит, не все равны, то есть не уме­ют жить так, чтобы перст божий указал на всех»4.

Как бы то ни было, главное правило для себя он теперь вывел: «никаких разособенных прав».

Дневники Родионова замечательны тем, что в них дышит благо­датная сила молодости — нет ничего невозможного в начале жиз­ни. На смену испугу и смятению, в которые его ввергла беспри- вязность собственного подсознательного, приходит вера в себя.

Начало 1970-х — сплошь попытка меняться, совершенствовать­ся: не сметь любоваться собой, отрицать себя, не допускать пу­стых часов, расслабленной болтовни, владеть собой. Цель — вира, на-гора! Он пытается взнуздать свой норов, выковать для него нравственный канон, который поможет жить и творить. Работу по выведению или — говорю с улыбкой — селекции новых качеств характера фиксируют дневники.

«Вчерашний день отмечен белым камешком, — записывает 9 июля 1970 года. — Abbolapillodiemnotare. Перебирая, отмывая из рухляди дня что-нибудь стоящее, с ужасом отмечаешь, что ло­ток пуст, все легкое уплыло с водой. Значит, не искал в этот день,


а просто существовал. Вот тебе и ни дня без белого камешка. Nulla dies sine alba lapilla»[1].

Правило белого камешка останется с ним до конца.

Одну из ранних дневниковых тетрадей открывает цитата из книги «Воспитание воли» французского педагога Жюля Пэйо: «Для воспитания воли необходимо распинать себя по мелочам»[2]. Написано красиво, разборчиво. Строки подчеркнуты, и не иначе взяты эпиграфом к жизни.

Все девять месяцев, что живет в Тисуле, с августа по май, он не­сет себя по кочкам, хает нещадно, выворачивает запущенный ис­под, и бьет, и чистит, и скребет его до изнеможения.

Распинает и характер неангельский, и творческие опыты свои. «Это абортыш, а не стих»[3], — гневается на безжизнен­ные строки. После девятнадцати страниц, исписанных стиха­ми Бальмонта и Волошина, выносит себе приговор: «И ни сло­ва о поэзии больше. До дней уверенности, что ты имеешь право говорить о ней»[4].

***

Получив профессию геолога и работая уже в ней, Родионов твердо решает стать поэтом. Он делает ставку на самообразование и настырные пробы пера. В дневниках почти нет геологии, зато с лихвой, плотно, в каждой строчке — литературные темы. Он со­ставляет огромные, на несколько страниц, списки книг, с указани­ем издательства, тиража, цены. Все это будет прочитано.

Собираясь в поле, Родионов первым делом набивает книжками и блокнотами непромокаемый геологический вьючник.

Как-то довелось ему заехать на несколько дней в геологический лагерь к Петру Падерину, младшему однокашнику по факультету. Предложил другу построить отдельную землянку — зачем в ва­гончике мерзнуть? Вместе они долбили камень, укладывали ря­дами бревна, возводили крышу — получилась отличная камерал­ка. В первую же свободную минуту, когда можно было прилечь на нары и ничего не делать, Родионов спросил:

    Ну, где у тебя книги лежат? Все осмотрел, не нашел.

    У меня нет их, не беру с собой.

Родионов помолчал в растерянности, вымолвил:

    Так же с ума можно сойти.

Он представить не мог, что люди идут в тайгу без книг, а вьюч- ник используют для хранения теплых вещей.