Час великого перелома. 2

 

Алексей Николаевич кивнул, точнее, мотнул головой, словно в приступе му­чительной боли. Товарищи. Вот в чем сила этого невзрачного лысого человека — у него имелись товарищи. Он же, Государь, самодержец, хозяин земли Русской, как записал Папа в опросном листе переписи населения, один. Не считать же товари­щами выстроившихся напротив генералов! И ему мучительно захотелось вновь оказаться мальчишкой в могилевской ставке вместе с Папа и вновь выкинуть ту дурацкую шутку, когда напялил одному из генералов на голову половинку арбуза вместо фуражки. Он даже примерился — кого удостоить подобной шалостью? На­чало Великой войны вспомнилось не случайно. Именно к ней апеллировали гене­ралы, напоминая о задержке начала мобилизации из-за нерешительности Папа, при­ведшей к гибели армии генерала Самсонова в болотах Восточной Пруссии. Призыв большевиков во власть являлся новой, а главное — своевременной мобилизацией в преддверии грядущей войны, обещавшей стать еще более кровавой и беспощадной.

Алексей сегодня прикрепил к кителю единственную боевую награду, получен­ную не за престолонаследование, а за храбрость, проявленную во время посещения 12 октября 1915 года раненых в районе станции Клеван, где они с Папа попали под обстрел вражеской артиллерии, но не покинули лежавших там солдат и офицеров.

Отец, отец. как тебя не хватает! Я помню, по утрам становился с игрушечной винтовкой у входа в салон на пост, при твоем появлении брал на караул, застывал в позе часового, пока ты пил чай, охраняя покой и жизнь Государя. Охранял. да не сохранил. Почему отпустил тебя в Кострому?! Где поджидали мятежники во главе с дьявольским Юровским, положившим жизнь ради того, чтобы стать цареубийцей.

Порой кажется, что Папа тоже страдал гемофилией. гемофилией души — избы­точной ранимостью от происходящего в России и неспособностью самостоятельно остановить душевное кровотечение. Ее называли нерешительностью те, кто не знал тебя так, как знал я. На самом деле то была невозможность сделать даже малейшее движение без боли, которую причиняла душевная гематома. Ты искал спасения в Бо­ге. может, впервые я это понял, когда мы молились перед Иверской Богоматерью и ты стоял молча, с серьезным лицом, словно слился с простым народом в единое целое, словно в последний раз ощущал пульс России. А чувствую ли я биение на­родной жизни? Или мне, хоть и верующему, но привыкшему больше полагаться на науку, технику, экономику, навсегда закрыт небесный источник силы и поддержки?

В последние годы правления отца многократно возросло число канонизируемых святых, будто Папа, в предчувствии близкой гибели, спешил мобилизовать небес­ную рать святых радетелей земли Русской.

 

Как возможно в одном народе уживаться столь разным группам людей?! В это верится еще меньше, когда вспоминаешь приезд в Москву накануне Великой вой­ны, переполненные площади и улицы, а они — Папа, Мама, сестры — пешком идут в Кремль, и ему, хоть и смертельно обиженному тем, что приходится передвигать­ся не собственными ногами, а на руках матроса-опекуна, льстит восторженное вни­мание толпы, и звонят все церковные колокола Первопрестольной, и тысячеголосым хором льется гимн «Боже, царя храни!».