"Революционный" этюд Шопена.


Данный этюд - это одно из наиболее фаворитных творений музыкальной литературы, музыкальный знак Польши. 
И по эпизоду сотворения, и поэтому названию, которое же закрепилось за ним с руки Листа Ференца действительно этот этюд "Революционный".
В 1829 г. Шопен для себя завел личный альбом, в который он собирался собирать автографы собственных приятелей. Так сложилось, собственно альбом данный стал сразу и собранием его личных записей. На 1 его страничке было прописано: "В Варшаве 1829 г. альбом Фр. Шопена". Альбом был маленьким - нумерованных страничек в нем было 24. С 14 - 20 странички занимают записи, изготовленные Шопеном в маленький период его присутствия в Штутгарте в сентябре 1831 года. Данные записи возымели под названием "Штутгартский дневник". Мы вскоре перелистаем данные страницы. Однако с начало - несколько слов об том, что почему я молвлю именно об этом же альбоме, как об никогда существовавшем, т.е. в прошлом времени
При жизни альбом Шопена постоянно располагался при нем. После погибели композитора он, в конечном итоге, возвратился в Варшаву, где- то до 1939 г. сберегался в Государственной библиотеке. В последствии, когда захватили Варшаву немецкие войска перевезли альбом в библиотеку Красиньских, там же тот в 1944 г. сгорел совместно с иными шопеновскими записями, которые там же сберегались. К превеликой радости, сохранился альбом, в виде фотокопии. Сейчас же она считается первоисточником.
Штутгартский ежедневник - совсем неповторимый монумент литературного наследства композитора. Ни до, ни в последствии данных записей, композитор так не высказывал свое мнение. Данные записи возникли в альбоме тогда, как скоро Шопен вызнал о угнетении российским королевским правительством Польского восстания и захвата Варшавы. В тех случаях, в Штутгарте, будущий композитор ничего не мог знать о доле собственных членов семьи. Исключительно в Париже композитору стало понятно, собственно его семья и приятели не получили травмы при взятии Варшавы. Вот только немного строчек, отражающих уныние Шопена
Отец, Мама, малыши. Все то, собственно мне роднее всего, где вы? - Может быть, мертвецы? - Может быть, москаль подшутил нужно мной! - Подожди! - Жди... А слезы? - Издавна теснее не лились? - Откуда данное? - Так как мной давным-давно завладела бесслезная скорбь". 
Опосля 8 сентября, как скоро Шопен вызнал о захвате Варшавы: "Я написал прошлые странички, ничего не понимая про то, собственно неприятель в жилище. Предместья разгромлено - сожгли (...) О господи, и ты тут присутствуешь! - Присутствуешь не мстишь! Либо для тебя недостаточно столичных преступлений - либо – либо ты ж сам москаль! О, папа, такая отрада твоей старости! - Мать, мученица, теплая мама, ты протянула дочь, чтоб узреть, как москаль по ее костям ворвется мучать вас".

Повторяю, так не писал больше Шопен. Шопену 21 г. Те деньки в Штутгарте скорректировали его создание. Закончилась молодость. Чего же стоит 1-ый отрывок данного дневника: "Странноватое дело! Данная постель, в какой светит мне прилечь, быть может, работала не одному помирающему, а мне данное не внушает омерзения! Быть может, не один мертвец лежал - и длительно лежал - на ней? - А нежели труп ужаснее меня? Труп также ничего не представляет о папе, маме, сестрах, Тытусе! - У мертвеца также нет любимой! - Он не имеет возможности побеседовать с окружающими на родном языке!"...
В этом духовном состоянии Шопен делает собственный вечный шедевр - этюд До Минор. Желаю направить свой взгляд на таковой малоизвестный факт: Эльснер (наставник Шопена) позднее неотступно советовал Шопену прописать оперу на сюжет об восстании польском. Миколай Шопен, отец композитора, в одном из своих писем к отпрыску передает просьбу Эльснера: "Он бы желал, чтоб данные свойства (уникальность, государственная самобытность. - А.М.) у тебя (храню это воззвание отца к отпрыску. - А.М.) сохранилось. Они проявится с полной силой только в опере, и поймет каждый тогда, кто ты есть и этот факт быстро привлечет к тебе много приверженцев, в особенности сейчас, как скоро там настолько не мало наших, - Ты более, нежели кто-нибудь иной имеешь возможность произвести воспоминание собственной музыкой. Эльснер рекомендует для тебя, тогда, когда кто-либо пропишет вещицу о тех днях, как скоро мы в разлуке были (подразумевается время Польского восстания. - А.М.), чтобы ты молчком занялся созданием музыки к ней, и чтобы ты ни при каких обстоятельствах не отклонял схожих услуг". Одно время Шопен вправду задумывался о разработке оперы, скорее, не про сюжет восстания, а из ранней истории Польши. А теперь же он написал этюд...
этюд. этюд? этюд! 
Не третируйте этими пьесами 10-го и 25-го Opus'ов в связи их наименования - этюды - которое у иных композиторов нередко значит "процедура". (Тут нет кроме того аналогии с тем, собственно этюдами именуют живописцы, подразумевая под данным "эскизы", что-то предварительное для работы над огромным творением). У Шопена данное что-то другое: при том, собственно любой из его этюдов прописан в некий одной фактуре (октавы, терции, арпеджио и т.д.) и вроде бы разрабатывает одну нестандартную пианистическую проблему в данном случае они схожи с этюдами художников - "этюд головы", "этюд руки", "этюд пейзажа") они, во-1-х, каждый определенно законченная пьеса ("этюд" тут совсем не синоним "наброска"), во-2-х, все этюды полны несравнимых мелодической и гармонической красоты. Лишь сами пианисты-исполнители имеют все шансы полностью расценить техно сложность данных этюдов; широкая ведь аудитория практически постоянно восторгается их музыкальными красами. 
"Революционный" этюд наступает внезапным диссонирующим аккордом, как будто артиллерийским залпом, опосля которого из середины клавиатуры извергается кипучий пассаж, выполняемый левой рукою. Данные два составляющего - аккорд (а далее страстная патетическая аккордовая фраза) и грохочущий пассаж - пронизывают весь этюд.
В данной пьесе, непременно, есть что-нибудь глубоко национальное, польское. Хотя собственно конкретно? Шопен не цитирует тут собственный родимый фольклор, не употребляет очевидные составляющие польской мелодики, не моделирует этнические приборы, как, к примеру, в мазурках, как скоро во огромном количестве случаев бидонный бас повторяющий вид тянущейся "порожней" квинты делает атмосферу звучания какой-либо колесной лиры либо волынки - этнических приборов. Ничего данного нет в этюде. Хотя польский дух, непременно, чувствуется.
Шопен отлично добивается данного потому, собственно употребляет соответствующий ритм полонеза - государственного польского пляски (собственно, стоит, также, отметить, что следует из самого его наименования). Данное необыкновенно успешно отысканный прием, так как описывает сразу и государственный нрав, и патетический дух пьесы. Стоит отметить, что, еще за 30 лет до возникновения Этюда, Бетховен, хотевший передать в музыке дух борьбы, причем даже, точнее, дух же Французской революции (примечательно, собственно также - революции), прописал "Патетическую сонату", в 1-ая части коей звучит подобная ритмическая фигура (любопытно, собственно и тональность двух данных творений - этюда Шопена и сонаты Бетховена - одинаковая - до минор). Еще ранее Франсуа Куперен, творя музыкальный портрет принцессы Мари (Марии Лещинской, она была полькой), использовал в виде кого-то из разделов данной пьесы конкретно полонез.
Как играть "Революционный" этюд? 
Желая музыка Этюда и гласит сама за себя, Шопен посчитал необходимым объяснить собственные планы живыми ремарками. Теснее распоряжение темпа имеет внутри себя намек на нрав звучания: Allegro con fuoco, собственно практически значит в переводе с итальянского языка "Быстро, с пламенем". И дальше, по ходу этюда: appassionato (страстно), con forza (с мощью), stretto (сжато) либо неожиданно в последствии звучной призывной тирады ее повторение, вроде бы слышимое издали: sotto voce (вполголоса) и, в конце концов, заключительный непокорность и взрыв страсти: снова ed appassionato (со страстью).
К слову, о ремарке Allegro. Увы, в наши дни данный Этюд нередко выполняют сверхбыстро. Оказывается, бессчетные издания творений Шопена, даже этюдов, иногда существенно различаются - в том числе и по самому нотному тексту - как друг от друга, так с автографом. Шопен в автографе показал конкретную скорость: полутакт равен согласно метроному Мальцеля 76. Почти все редакторы заменяют данное распоряжение и дают вычислять пульс пьесы, во-1-х, по четвертям (чтоб было ясно, поясню: если б было надо данной пьесой продирижировать, то дирижер был должен бы, сообразно Шопену, демонстрировать 2 доли в такте, другими словами дирижировать на "2", а редакторы дают дирижировать на "4"), во-2-х, пускай малость, хотя быстрее, нежели у Шопена. А мы так как отлично знаем, собственно там, где редактор дает "малость", исполнитель делает "большое количество". В следствии выполнение данного Этюда нередко припоминает не художественный акт, а спортивное соревнование - его практически исполнение этого этюда часто похоже не на художественный акт, а на какое-то спортивное соревнование - его буквально исполняют "на скорость". При этом, теряется весь пафос и драматический накал данной пьесы.
Есть же композиторы и творения, которые равномерно покоряют сердечко слушателя. При этом посреди данных творений возможно именовать настоящие шедевры, к примеру, Брамса фортепианные миниатюры. А есть пьесы, которые захватывают слушателей мгновенно, с первых собственных звуков. Я не хочу судить, какая ж любовь посильнее - с первого ли взора либо равномерно зреющая. Я просто резюмирую данное отличие и тот тривиальный факт, собственно Шопен и данный его этюд относится к тому, во что слушатель влюбляется сходу и навечно.
В году, когда Шопен прописал "Революционный" этюд, Роберт Шуман, кроме того, собственно сам превосходный композитор, бывший к тому же наиболее знатным музыкальным критиком своего ж времени, прописал в Лейпцигской музыкальной печатному изданию экзальтированную запись о Шопене. В ней находилась тирада, ставшая крылатой: "Шапки прочь, бога, перед вами гений!". Предлогом для данной статьи явились шопеновские Вариации Си Бемоль Мажор. Тогда уже Шуман еще не мог знать "Революционного" этюда...