Рассказ Ивана Бунина "Легкое дыхание"

 

Большой медальон из фарфора выбитый в крест, в нем виднеется изображение гимназистки, глаза которой излучают радость и поразительную живость. Она – Оля Мещерская.

В детстве она ничем не примечательной среди других коричневых нарядов гимназии; какие в ней особенности, кроме тех, что она принадлежала к миловидным, обеспеченным и счастливым девчушкам, что она неглупа, но весьма пренебрежительна к тем советам, которые дает ей классная дама? Потом она будто с каждым часом начала расцветать. В четырнадцать ее ножки были стройны,  а талия – тонкая, бюст – хорошо обрисованным, как и другие формы, очарование которых не поддается ни одному определению человеческим словом; ее называли красавицей в пятнадцать. Какие прически делали ее подруги, как следили за чистотой одежды и сдержанностью движений! А ей ничего не было страшно – ни чернильные пятна на пальцах, ни встрепанные волосы, ни нагота колена при падении, на раскрасневшееся лицо. Не прилагая со своей стороны усилий и забот, она приобрела то, чем так разительно отличалась от других гимназисток эти последние два года, – блестящие ясные глаза, ловкость, изящество и нарядность. Оле Мещерской не было равных на балах, с ней никто не равнялся в бегу на коньках, она имела столько ухажеров на балах, как никакая другая девушка, а среди младших классов она слыла всеобщей любимицей. Она стала девушкой незаметно, а в гимназии слава о ней упрочилась, и уже распространялись слухи, будто она ни на день не обходится без поклонников и легкомысленна, что гимназист Шеншин страшно любит ее, и она в него, наверное, влюблена также, но ее обращение с ним так ветрено, что он едва не совершил самоубийство.

В гимназии говорили, что последняя зима для Оли Мещерской была заполнена безумным весельем. В ту пору было много снега, солнца и мороза, вечером солнечные лучи рано исчезали за высокими елями гимназического сада, покрытого снегом, как всегда погожие, обещающие морозную и солнечную погоду на завтра, прогулки по Соборной улице, езду на катке в саду города, окрашенный в розовые тона вечер, музыку и толпу, скользящую на катке по разным сторонам, где Оля Мещерская производила впечатление самой счастливой и беззаботной. Как-то раз, во время большой перемены, когда за ней бегали, блаженно взвизгивая, первоклассницы по сборному залу, ее нежданно вызвали к начальнице. С разбега она остановилась, лишь раз глубоко вздохнула, оправила прическу быстро и привычно, как женщина, вздернула к плечам передник и взметнулась наверх с сияющими глазами. Седая начальница с моложавым видом, занималась вязанием за письменным столом, над которым возвышался царский портрет.

 – Приветствую вас, мадемуазель Мещерская, – произнесла она на французском языке, не отрывая взгляд от вязания. – Жаль, но мне не впервые  приходится вызывать вас сюда, чтобы побеседовать с вами насчет вашего поведения.

– Я во внимании, мадам, – сказала Мещерская, идя ко столу, обратив на начальницу живые и ясные глаза, но не отразив на лице ничего, и с такой грацией и легкостью присела, что никто бы не сделал подобно ей.

– К сожалению, мне пришлось убедиться в том, что вы плохо выслушали меня, – произнесла начальница и подняла взгляд, дернув нитку на клубке, который приковал к себе на секунду любопытный взгляд Мещерской. – Я буду говорить предельно ясно и без повторов, – сказала она.

Этой удивительной большой и чистый кабинет очень любила Мещерская; здесь прекрасно дышалось свежими ландышами на столе и теплом сияющей голландки в морозные дни. Она перевела взгляд на портрет царя в молодые годы, написанного в полный рост на фоне пышной залы, на прямой пробор в аккуратно уложенных, молочного цвета волосах начальницы и хранила выжидательное молчание.

– Вы уже вышли из детского возраста, – промолвила начальница многозначительно, чувствуя тайное раздражение.

– Да, мадам, – по-простому, с весельем в голосе ответила Мещерская.

– Но еще не стали женщиной, – с еще большей многозначностью сказала начальница, и на ее матовом лице появился легкий румянец. – Как понимать вашу прическу? Она ведь дамская!

– Не моя вина, мадам, что мои волосы так хороши, – последовал ответ Мещерской, и она слегка прикоснулась руками к своей прекрасно убранной голове.

– Как так, не ваша вина! – воскликнула начальница. – Эти дорогие гребни, прическа, двадцатирублевые туфельки, ради которых вашим родителям приходится разоряться – не ваша вина! Но вы вовсе не принимаете во внимание, что вы сейчас лишь гимназистка…

И здесь Мещерская спокойно и просто неожиданно перебила ее с вежливостью:

– Прошу прощения, мадам, вы не правы: я стала женщиной. И знаете, кто виновен в этом? Сосед и приятель папы, Алексей Михайлович Малютин, который приходится  вам братом. Это произошло в деревне прошлым летом…

Спустя месяц после этого диалога простоватого вида некрасивый казачий офицер, в котором не было ничего от круга, чьей принадлежностью была Оля Мещерская, выстрелил в нее на вокзальной платформе, среди многих людей, прибывших с поездом. И признание гимназистки, что показалось начальнице невероятным и ошеломляющим, нашло свое подтверждение: офицер сообщил судебному следователю, что он поддался на завлечения Мещерской, что после их близости последовала ее клятва выйти замуж за него, а в день смерти, стоя в ожидании поезда на Новочеркасск, неожиданно сообщила, что обещание замужества – только ее издевка над ним, и подтвердила это написанным в дневнике о Малютине.

– Я быстро прочел эти слова и сразу же на платформе, по которой она прогуливалась в ожидании, пока я закончу чтение, сделал в нее выстрел, – объяснил офицер. – Вот этот дневник, поглядите на прошлогоднюю запись десятого июля.

Дневник сообщал вот о чем:

«Вот уже два часа ночи. Я проснулась  от крепкого сна… Теперь я – женщина! Толя с мамой и папой уехали в город, я была сама. Меня охватило такое счастье, что я одна! Я отправилась в лес, поле, сад, было ощущение, будто в мире больше никого нет, кроме меня, и мне думалось прекрасно как никогда. Обед прошел в одиночестве, затем я занималась игрой час, и я чувствовала, что я бессмертная и проживу счастливую жизнь. В папином кабинете я уснула, а в четыре часа Катя сообщила мне, что прибыл Алексей Михайлович. Я была очень рада – мне доставляло удовольствие принимать его. Он прибыл на двойке прекрасных вяток, которые остались у крыльца, он остался из-за дождливой погоды в ожидании вечера. Он выразил сожаление, что папы не было дома, вел себя очень оживленно и по-кавалерски, шутя говорил, что давно испытывает влюбленность ко мне. Когда мы с ним вышли на прогулку в сад перед чаепитием, все было залито солнечным светом, хотя похолодало, он говорил, ведя меня под руку, что  мы будто Фауст и Маргарита. Он сохранил красоту в пятьдесят шесть лет и всегда отлично одевался, – мне лишь не по душе, что он прибыл в крылатке, – источал аромат английского одеколона, и черные глаза глядели по-молодому, а длинная борода разделена надвое и серебрилась. На стеклянной веранде мы пили чай, мне нездоровилось, и я склонилась на тахту, а он, покурив, присел ко мне с любезными словами, рассматривая мою руку и целуя ее. Хотя я положила шелковый платок на лицо, но мои губы чувствовали его поцелуи через платок. Без понятия, как это могло произойти, я словно сумасшедшая, в жизни не подумала бы, что я такая! У меня лишь один выход теперь… Он мне так отвратителен, что нет сил это пережить!»

Дни апреля сделали город сухим и чистым, с побелевшими камнями, по которым приятно и легко гулять. После обедни, по Соборной улице, что ведет к концу города, каждое воскресение идет невысокая женщина в траурном наряде, держащая зонтик из черного дерева в такого же цвета лайковых перчатках. Она пересекает грозную, наполненную закопченными кузницами и свежим воздухом, дующим из поля, площадь по шоссе; между острогом и монастырем для мужчин виднеется белизна облаков на небосклоне и серость весеннего поля, затем, пробравшись под монастырской стеной и повернув налево, можно увидеть белую ограду низкого просторного сада, над которой виднеется роспись Успения Божьей Матери. Невысокая женщина крестится мелким движением и по привычке следует по главной аллее. Придя к скамье, расположенной напротив дубового креста, она садится на нее и проводит на весеннем холодном ветре часы, пока обтянутые лайкой руки и обутые в легкие ботинки ноги окончательно не озябнут. Вслушиваясь в сладкое пение весенних птиц, которым не страшны холод, и в звенящий ветер в венке из фарфора, она время от времени думает, что не пожалела бы полжизни, чтобы не видеть мертвого венка перед своими глазами. Эта насыпь, этот венок, крест из плотного дуба! Как это возможно, чтобы под ним покоилась та, в чьих глазах сияет бессмертие из портрета на медальоне, и может ли совместиться страшная правда, соединенная с именем Оли Мещерской, с этой чистотой взгляда? 

Этой женщиной является немолодая женщина, бывшая у Оли Мещерской классной дамой. Она давно живет какой-то выдумкой, принимая ее за реальную жизнь. Сначала этой выдумкой являлся ее брат, служивший бедным и ничем не приметным прапорщиком – она отдала ему всю душу, его будущему, которое виделось ей непонятно почему блестящим . После его убийства под Мукденом, она жила убеждением и видением себя как идейной труженицы. После смерти Оли Мещерской она оказалась в плену у новой мечты. Сейчас Оля Мещерская стала предметом ее постоянных дум и чувств. Каждый праздник не обходится без ходьбы к ее могиле. Она часами смотрит на  дубовый крест, и перед ее мысленным взором возникает Оля Мещерская, лежащая в гробу с бледным личиком в цветах – и то, что долетело до ее слуха: как-то раз гуляя в саду гимназии на большой перемене, Оля Мещерская делилась со своей высокой и полной подругой Субботиной, которую очень любила:

– В одной из папиных забавных книг – она старинная, и таких много – я узнала, какой красотой должна обладать женщина… Видишь, там столько всего написали, что всего сразу не запомнишь: ну, естественно, черные глаза, будто в них смола кипит, – представляешь, так и написано: будто кипит смола! – подобные ночи, черные ресницы, нежный румянец, стройная талия, руки длиннее обычного, – длиннее, чем обычно, понимаешь! – небольшого размера ножка, умеренный размер бюста, икра с правильной округлостью, мраморного цвета колени, плечи с покатостью, – почти все мне запало в память, так все правильно! – но знаешь, что самое важное? Легкость дыхания! А ведь я легко дышу, – послушай, как, – верно, легко?

Теперь эта легкость дыхания витает в весеннем холодном небе, рассеивается в облаках.