Последние месяцы 1941 года.

Они обращались в жилищный отдел городского гражданского управления за оформлением за ними уже занятых ими или пустовавших помещений, а зачастую с просьбой предоставить им квартиру. Произведенная Жилотделом перепись жилого фонда, о которой я писал, позволяла более-менее удовлетворительно справ­ляться с этой работой. Споры, конечно, были; иногда приходили за раз­решением их ко мне, но серьезных конфликтов в связи с распределением жилплощади осенью 1941 года я не помню.

Но помню, что уже в это время я столкнулся с явлениями взяточниче­ства со стороны работников жилищного отдела и так называемых «уличных комендантов». Большая часть этих случаев относится к 1942 году. <...>

В конце августа поступило от немцев распоряжение о производстве регистрации всего населения, о чем на паспортах должны быть сделаны соответствующие отметки, подписанные мною. На паспортах лиц, не про­живавших в Смоленске до войны, должна быть поставлена буква «F», то есть «Fremde» (чужой), а на паспортах лиц, состоявших в коммунистиче­ской партии, — буква «К». Последних отметок, то есть буквы «К», у нас не было ни одного случая, хотя мне были известны несколько коммунистов, оставшихся в городе. <...>

Жили в Смоленске судьи Захарова и Ветрова и многие коммунисты, не занимавшие крупных постов. Некоторые работали в горуправлении кладов­щиками, продавцами, артистами и на другой неответственной работе. Вряд ли бы они уцелели, если бы я, выполняя распоряжение комендатуры, завел бы их отдельный учет. Как-то я получил из 7-го отдела предложение при­слать им список лиц, зарегистрированных с буквой «К», на что ответил, что такие лица мне неизвестны, а поэтому и регистрации с буквой «К» нет.

Для проведения регистрации населения я организовал паспортный отдел во главе с Григорием Ивановичем Дьяконовым, до войны администратором цирка. Я его знал, так как писал жалобу в связи с лишением его прописки в Смоленске, поскольку он в 1930 году был осужден Коллегией ОГПУ «за шпионаж». Поводом к этому послужила его переписка на «эсперанто».

Регистрация проходила в трех группах, руководимых Ф. Ф. Богаревым, Вырубовым и Пономаревым. Следовательно, одновременно принималось 3 человека. Использовались карточки адресного бюро городской милиции, рядовые паспортисты и заполняли соответствующие бланки, Дьяконов скреплял их своей подписью, вечером приносил их на подпись ко мне. Оказалось, что на подпись обработанных за день паспортов приходилось тратить очень много времени, которым я не располагал. Поэтому я поручил подписывать паспорта, вернее, регистрационные отметки на них своему за­местителю Б. В. Базилевскому, мало нагруженному другой работой. Новые же паспорта подписывал я сам. Явка на регистрацию производилась, со­гласно изданному мной распоряжению по городу, в алфавитном порядке фамилий, распределенных по соответствующим числам: например, фами­лии, начинающиеся с буквы «А», являются 1 сентября и т. д. Закончили регистрацию сорокапятитысячного населения 15 октября.

В процессе регистрации помню такой случай: Г. И. Дьяконов при­нес мне два старых паспорта, выданных на мужа и жену Магидовых, уже пожилого возраста, по национальности русских, со сделанной регистра­ционной отметкой, которую осталось только подписать мне или Б. В. Ба­зилевскому, а также принес и две карточки довоенного адресного стола на этих же лиц, где все данные сходились с этими паспортами — за ис­ключением графы «национальность», в которой написано «еврей». При осмотре в лупу принесенных паспортов я заметил слабые следы подчистки в графе «национальность». Я велел вызвать владельцев паспортов ко мне на следующий день.

Утром этого дня, часов в 7, я еще только вставал с постели, как тетя моей жены сказала, что ко мне пришел посетитель. Им оказался врач нашей больницы П. И. Кесарев, еще до войны известный как хороший специалист- гинеколог. Я до этого видел его только раз при назначении его в городскую больницу. П. И. Кесарев извинился за столь ранний визит и сказал, что он позволил себе, так как много слышал обо мне и до войны и теперь как о человеке отзывчивом на несчастье других, что он очень просит меня оста­вить двух старых евреев и не отправлять их в гетто, что они очень хорошие и безвредные люди. Я рассказал Кесареву об обстоятельствах этого дела и, не давая твердых обещаний, сказал, что посмотрю, можно ли что-либо сделать для них. Оба они явились в назначенное время, и Е. К. Юшкевич привела их ко мне. Я спросил, кто им сделал такую аккуратную подделку паспортов, на что они ответили, что не могут этого сказать. На вопрос, нет ли у них врагов, которые могли бы их выдать, заявили, что врагов у них вообще нет. Мне они понравились, и я подписал оба паспорта, поставил печать и отдал их им, попросив, чтобы они не говорили об этом; старые же адресные карточки я разорвал.

Так прожили они ровно год, а в сентябре 1942 года ко мне пришел на­чальник полиции Н. Г. Сверчков и сказал, что на днях ими обнаружены евреи Магидовы, муж и жена, проживавшие по поддельным паспортам, карточек же старого адресного бюро на них не оказалось, и что, хотя они и ничего не сказали, но он уверен, что все это проделки Дьяконова, кото­рого он снова просит уволить. Так ничего не сказав ни о том, кто подделал паспорта, ни обо мне, соучаствовавшем в этом, умерли эти благородные люди. В просьбе об увольнении Г. И. Дьяконова я, конечно, отказал. Как напала полиция на след Магидовых, я не знал.

А вот другой, обратный случай. В октябре 1941 года уже по окончании регистрации населения ко мне на прием пришла неизвестная мне раньше женщина и рассказала, что ее соседей по квартире на Запольной мужа и жену Демяновичей забрала немецкая полиция SD, что она носила им пере­дачу в тюрьму и жена Демяновича в ответ передала записку, в которой со­общает, что их обвиняют в том, что они евреи, уклонившиеся от переезда в гетто, и просит сходить ко мне, напомнить, что ее муж когда-то служил со мной, почему я должен знать, что он не еврей, и спасти их. Действительно я вспомнил, что в 1922 — 1923 гг. я служил в авточастях с Демяновичем, которого потом больше не встречал. Я сразу же написал письмо в SD, в котором ручался, что Демяновичи не евреи, и просил их освободить. Дня через 3 после этого ко мне пришла уже сама освободившаяся Демянович. Она благодарила меня за помощь в освобождении и рассказала, что муж ее не дождался освобождения и умер от тифа в тюрьме, что арестовали их по доносу их квартирной соседки Киселевой, работающей у немцев.

Я приказал вызвать ко мне Киселеву. Она оказалась молодой, довольно разбитной девицей. Приступая к разговору с ней, я посмотрел ее паспорт и сразу же заметил подчистку в графе «год рождения». Истребовав из па­спортного отдела старую карточку, убедился, что она омолодила себя на несколько лет. Учитывая все вместе, я использовал максимум своих кара­тельных прав и дал ей два месяца ареста с использованием на работах по выгрузке сплавленных по Днепру дров. На следующий после этого день ко мне явился переводчик Штаба главнокомандующего тыловой области Mitteгенерала Шенкендорфа лейтенант Р. Вагнер и просил об отмене наказания Киселевой. В вежливой форме я отклонил его просьбу, а летом 1943 года, будучи вместе с Вагнером в экскурсии по Германии, я сблизился с ним и однажды подробно рассказал ему об этом деле. Он был очень удивлен, что такая веселая и услужливая у них на работе Киселева была злой и бес­совестной клеветницей в общении со своими соседями. <...>

 

Однажды ко мне явился немолодой немецкий офицер. Отрекомендо­вался зондерфюрером в капитанском чине Ранке, служащим в штабе фель­дмаршала Бока, и сказал, что, объезжая свои части, он обнаружил двух пленных русских девиц, служивших в советской армии, которых солдаты хотели изнасиловать, но он не позволил этого, забрал этих девиц в свою машину и привез их ко мне. Если я смогу обеспечить их жильем, питанием и работой, то он сейчас же передаст их мне; если же нет, то он отправит их в лагерь военнопленных. Я ответил, что я смогу обеспечить им жизненные условия на общих с постоянными жителями основаниях. Тогда он вышел и вернулся с двумя девицами. Одна, Пава Пиунова, была определена мною официанткой в столовую № 1 и поселена в маленькую комнату при сто­ловой. Она там работала до конца оккупации, и я был доволен ее работой. Вторая (фамилии ее я не помню) пожелала идти работать к Р. П. Василье­ву в качестве домашней работницы. Ранке спрашивал меня, нет ли каких неудовольствий на немецкие войска, на что я пожаловался на частые на­леты на соляной склад в Воздвиженской церкви. Ранке заявил, что завтра же привезет мне документ, который надо будет прикрепить к дверям склада и ни один солдат не пойдет туда. Это он выполнил, и, действительно, взло­мы замка прекратились совершенно. Он разговаривал со мной на хорошем русском языке. Я думаю, что он из прибалтийских немцев. <...>