Последние месяцы 1941 года. 3

Дезе обратился ко мне с просьбой выделить подходящее помещение для ор­ганизации в нем публичного дома, назначить хозяйку его и укомплектовать его по возможности подходящими женщинами. Я был удивлен и рассержен таким предложением и резко заявил, что свободных помещений в моем распоряжении нет, что лиц, подходящих на такую работу, я не знаю и что вообще я категорически протестую против открытия подобного заведения в Смоленске. Выслушав перевод моего заявления, Дезе спросил, думаю ли я, что русские женщины вообще не будут иметь связей с немецкими сол­датами? На что я отвечал, что не думаю так, даже уверен, что подобные связи будут и в большом количестве, но что определенная женщина будет иметь связь с определенным солдатом, ей понравившимся, а не с каждым желающим ее; что проституция в том виде, в каком она была до революции, давно уже исчезла и памяти о ней не сохранилось. Хотя внебрачные, даже случайные связи имеют место, но они не носят характера проституции, и восстанавливать ее теперь будет позорной ошибкой, в которой я во всяком случае принимать участия не буду. Дезе слушал это, пожимая плечами, и говорил, что организация публичного дома служила бы охране здоровья как солдат, так и женщин. Он спрашивал также о развитии венерических за­болеваний в Смоленске до войны, на что В. Ф. Раевский привел какие-то цифры.

Вообще же он, как и К. Е. Ефимов и Грюнкорн, хранили молчание; Гиршфельдт, помимо перевода, делал некоторые замечания к моей поле­мике с Дезе: например, после моих слов, что я не знаю подходящей кан­дидатуры на роль хозяйки проектируемого заведения, он, смеясь, сказал: «А Леонтьева? Она вполне подошла бы». Имелась в виду Т. А. Леонтьева, работавшая тогда в качестве заведующего канцелярией административного отдела горуправления. Наконец Грюнкорн заявил, что он доложит своему начальству мои соображения по этому вопросу, пока же вопрос остается открытым. На этом совещание закончилось. Больше к этому вопросу не возвращались, публичный дом в Смоленске открыт не был.

Как-то осенью 1945 года на предварительном следствии по моему делу следователь майор Б. А. Беляев спросил меня, правильно ли им говорил В. Ф. Раевский о срыве мною немецкого намерения открыть публичный дом. Я рассказал ему, как было дело, и он одобрительно отозвался о моей позиции. Я тут же предложил ему записать этот эпизод в протокол моего допроса, но он заявил, что «это несущественно».

В сентябре же И. П. Райский, а потом и Б. В. Базилевский неодно­кратно говорили мне, что нам очень нужно было бы издавать газету для ин­формации населения о происходящих событиях, так как отсутствие всякой информации уже более двух месяцев порождает разные слухи и вносит де­зорганизацию. Сам я был вполне с этим согласен. Нам удалось найти среди огромного количества порожних вагонов, которыми были забиты как стан­ция Смоленск, так и железнодорожные пути на подъездах к городу, вагон с газетной бумагой, которую мы вывезли на свой склад. Там же нашли две американские типографские машины. И. П. Райский в срочном порядке произвел оборудование под типографию части нижнего этажа в здании го­руправления. Я уже зачислил в штат типографских рабочих бывшей област­ной газеты «Рабочий путь», приходивших ко мне с вопросом о работе.

Heбыло на виду лишь лиц, подходящих к роли редактора газеты. Но вот однажды моя жена сказала мне, что, будучи в городе, видела местного писателя К. Д. Долгоненкова, который говорил ей, что не знает, чем за­няться. На мой вопрос, не подошел бы он на должность редактора задуман­ной нами газеты, жена сказала, что, по ее мнению, подошел бы. Узнав от нее адрес Долгоненкова, я на следующий день послал ему приглашение придти ко мне. Он не замедлил с выполнением этой просьбы. Я рассказал ему о пла­нах с газетой, а Долгоненков сразу же согласился стать ее редактором.

После этого я запросил фельдкомендатуру о разрешении нам издавать три раза в неделю газету «Смоленский Вестник». Название это предложил Б. В. Базилевский с учетом того, что под этим названием много лет, вплоть до Октябрьской революции, выходила местная смоленская газета.

К моему удивлению, Грюнкорн на очередном приеме заявил, что газета может быть разрешена только на белорусском языке, на русском же языке газета разрешена не будет. Я стал возмущаться и говорить, что белорусская газета нам не нужна, так как в Смоленске и области никто на белорусском не говорит; лиц, могущих писать на этом языке, нет, да и читать такую га­зету никто не будет. Я добавил, что мне казалось, что снабжение населения правильной информацией в интересах самой германской армии, и потому я никак не могу понять сделанного мне Грюнкорном сообщения. Грюнкорн сказал на это, что сам он вполне согласен со мной, но выпуск всякой пе­чатной продукции зависит не от фельдкомендатуры, а от других органов, которые и вынесли такое странное решение. Он советовал мне написать мотивированное возражение против этого решения, которое он со своей стороны поддержит. Я, конечно, выполнил этот совет. Но ответ снова был неудовлетворительный: газету на русском языке издавать можно, но с тем, что в ней будет и параллельный белорусский текст. Это было для нас со­вершенно неприемлемо, так как, во-первых, мы не располагали большим запасом бумаги и должны были расходовать ее с максимальной экономией, а во-вторых, некому было переводить русский текст на белорусский язык.

Так обстояло дело к 27 сентября. В этот день начальник отдела снаб­жения Р. П. Васильев пригласил меня к себе по окончании работы. Но, как указано выше, в этот же день сразу по окончании работы должен был состояться первый концерт, присутствие на котором я считал для себя обя­зательным, о чем и сказал Васильеву, а тот просил приходить к нему после концерта, что я и сделал. Кроме меня у него находились 3 или 4 немецких офицера. Все они уроженцы Риги, хорошо говорили по-русски, являлись зондерфюрерами в капитанском чине. После моего прихода все они стали расспрашивать меня о жизни, об отношении населения к немецкой армии, о моих личных недовольствах немецкими властями.

Я говорил о тяжелом продовольственном положении и высказал свое удивление и недовольство глупейшим распоряжением каких-то неизвест­ных мне немецких органов по вопросу о газете. Васильев был явно испуган таким оборотом разговора, укоризненно смотрел на меня и покачивал го­ловой, но немцы, услышав о газете, оживились, схватили записные книжки и стали записывать. Один из них сказал мне: «Мы работаем в штабе фельд­маршала и думаем, что сможем вам помочь в этом деле». Разговор этот про­исходил вечером в субботу 27 сентября, а в понедельник 29 сентября утром на очередном приеме у Грюнкорна он заявил, что может меня поздравить с исполнением моего желания о газете: ее можно издавать на русском языке, а цензура ее возложена на него. Тут же Гиршфельдт добавил: приносите мне свой макет, и я быстро пропущу его. № 1 «Смоленского Вестника» был выпущен, кажется, 15 октября. Газета выходила под нашим руководством ровно месяц, а затем была изъята из нашего ведения прибывшим в Смо­ленск Отделом пропаганды.