Последние месяцы 1941 года. 6

 

Были организованы два общежития: по Лермонтовской улице вбли­зи вокзала и в Строительном городке по Костельной улице (там же сан­пропускник, совмещавший бани с дезинфекционной камерой), налажено бесперебойное получение продуктов от комендатуры сверх нашего лимита специально для беженцев. В последнем деле достойным партнером Брандта был зондерфюрер Э. Розенвальд, из Прибалтики, бывший офицер старой русской армии. Работой В. В. Брандта я был очень доволен. Числа 9 марта вечером он был у меня с докладом о работе и среди нашего разговора вдруг потерял сознание. Его на моей лошади отвезли домой. На следующий день врач у него нашел тиф, и через день он умер. В. В. Брандт был религиоз­ный человек и на деле выполнил заповедь Христову: душу свою положил за други своя! Вечная ему память!

Поток беженцев прекратился в марте. Сменивший Брандта на долж­ности начальника отдела Цветков, до войны учитель одной из смоленских школ, проработал очень недолго: еще в марте он заболел тифом и вскоре умер. Его преемник Е. П. Белявский, тоже в прошлом учитель, только начав свою работу, заболел тифом. Но он оказался счастливее — выздоровел.

Кроме массы беженцев, ютившихся в наших общежитиях, переболевших в значительной своей части тифом, питавшихся бесплатно за счет комен­датуры, находившихся в большой нужде, была еще небольшая привилеги­рованная группа беженцев из состава администрации городов, оставленных немцами зимой 1941 года после поражения под Москвой. Они находились в непосредственном ведении 7-го отдела комендатуры. Там они получали различное довольствие по немецким военным нормам, включая и спирт­ные напитки. Жили они на квартирах, предоставленных им комендатурой в домах, освобожденных нами по ее требованию.

Иногда они приходили к нам, но не с просьбами, а с требованиями. Я в большинстве им отказывал, так как мы сами не имели того, чего хотелось им. Вообще их положение было лучше нашего, так как мы получали лишь жалкий паек, обед из двух блюд и зарплату по ставкам, установленным для соответствующих должностей в довоенное время, и больше ничего. Преж­нее личное имущество у очень многих из нас сгорело, и мы пользовались вещами, оставленными жителями, выехавшими из города до его оккупации. Часть этих вещей находилась у нас на складе, и я давал их нуждающимся, но экономно, стремясь помочь возможно большему числу лиц.

Эти же люди (привилегированные беженцы) хотели, чтобы у них был полный комфорт, а до других им дела не было. Поэтому отказ в удо­влетворении их чрезмерных требований вызывал недовольство мною. Не обошлось здесь и без зависти к смолянам вообще и ко мне в частности. В итоге, между большей частью этой группы и мною создались натянутые отношения обоюдного недовольства.

Но и сама эта группа не была единой, а подразделялась на две: группу бывшей администрации Калинина во главе с его бургомистром В. А. Ясинским и группу всех остальных, за исключением бывшего бурго­мистра Тарусы (тогда Тульской, ныне Калужской области) А. Н. Колесни­кова, примкнувшего в калининцам. <...>

Тверского бургомистра В. А. Ясинского я увидел месяца через два после его приезда в Смоленск, когда он был назначен инспектором по граждан­ским делам при 7-м отделе Смоленской комендатуры районов Смоленской области: Смоленского, Кардымовского, Глинковского, Починковского, Монастырщинского, Краснинского, Руднянского и Касплянского. Город Смоленск к ведению этой инспекции не относился.

9 марта я снова заболел: появился новый карбункул со многими кор­нями, сопровождаемый очень высокой температурой. Теперь меня лечил главврач 1-й больницы Е. И. Реверович (в первый раз лечил К. П. Зубков). Как и в первый раз, у меня бывали с ежедневными докладами Г. Я. Ганд- зюк и мои секретари — Е. К. Юшкевич и А. А. Симкович, навещали — Б. В. Базилевский, К. Е. Ефимов, П. С. Наумов, В. И. Космовский, В. И. Мушкетов.

16 марта я смог уже приступить к работе, и под вечер в этот день меня посетили оберрат Рот и асессор Бок. После вопросов о здоровье, Рот ска­зал мне, что решено отделить районное управление Смоленского райо­на от горуправления и что начальником района вместо меня назначается В. М. Бибиков. Я был очень доволен этим сообщением, так как то, что я занимал должность, по которой очень мало что мог сделать, тяготило меня. <...>

Теперь вернемся назад. Я уже неоднократно упоминал, вспоминая зиму 1941 — 1942 гг., о сыпном тифе. Серьезная вспышка его относится к январю 1942 года, когда обстановка для него была самая благоприятная: уменьшение с 15 декабря 1941 года хлебной выдачи до 200 г; скученность в результате занятия немцами многих домов, занимавшихся ранее граждан­ским населением; отсутствие бани, отобранной в октябре немцами, и самое главное — наплыв беженцев, привозивших с собой вшей, а с ними и тиф. Кульминация тифа имела место в марте, я уже писал, что в этом месяце заболели тифом и умерли начальники отдела беженцев В. В. Брандт и Цвет­ков. Тогда же заболел их преемник Е. Н. Белявский, городской архитектор И. П. Райский, санитарный врач Г. В. Никольский, несколько позднее — моя секретарь Е. К. Юшкевич и мать второго секретаря Симкович. Я лично обнаруживал во время приемов вшей, ползавших по моему письменному столу. Но сам я, как и в Гражданскую войну, когда окружавшие меня за­болевали тифом, так и теперь, оказался к нему невосприимчивым.

Наша инфекционная больница была полна тифозных. Были случаи за­болевания тифом ее врачей. Значительной была и смертность. Немцы очень боялись тифа, чем мы, насколько могли, пользовались: под предлогом тифа удалось избавить от выселения много домов, особенно по Краснинским улицам. Затем получили при помощи гарнизонного врача Хампеля значи­тельное количество стекла под предлогом того, что в инфекционной боль­нице от советской воздушной бомбардировки были разбиты стекла в окнах. Количество разбитых стекол при этом мы сильно завысили. В мае эпидемия тифа стала спадать и заглохла. Зимой 1942 — 1943 гг. были отдельные, ред­кие случаи заболевания сыпным тифом, но эпидемического характера они не носили.

 

Ужасное впечатление оставили результаты советской воздушной бом­бардировки вечером 23 февраля 1942 года. Я был еще в управлении, когда часов в семь вечера дана была воздушная тревога. Продолжалась она не­долго. Утром же 24 февраля я узнал, что бомбами разрушены все дома по улице Разина (быв. Тарасова улице) и на Рачевке и есть много человеческих жертв. Я сразу же вместе с Г. Я. Гандзюком выехал на место. На углу этой улицы и улицы М. Горького немцы выставили караул, никого не пропу­скавший на пострадавшую улицу. Когда Гандзюк сказал по-немецки, что едет бюргермейстер, мы были пропущены. В начале улицы лежали прикры­тые брезентом трупы трех немецких солдат. Улица эта короткая, упирается в Днепр. На ней было шесть-семь небольших деревянных домиков, от ко­торых осталась только куча щепы да разбитых печных кирпичей. Сзади до­миков были садики; многие деревья там были сломаны, а на одной яблоне на ветвях висел полуголый труп молодой женщины, головой вниз. Это была ужасная картина. Погибло там человек 30 русских, в том числе заведующий овощным складом горуправления.