Последние месяцы 1941 года. 7

 

Большим бедствием этой зимы были также пожары, 90% их проис­ходило в домах, занятых немцами: два дня горело здание Облпотребсоюза, занятое немцами. Мы делали еще тогда первые шаги в создании пожарной команды, специальных автомашин у нас еще не было, а немцы как в этом случае, так и впоследствии относились к пожарам совершенно равнодушно и не делали решительно ничего для их ликвидации. Я уже писал, что на Соловьевом перевозе были найдены пожарные автомашины, вывезенные из Смоленска при уходе из города советских войск. Постепенно они были от­ремонтированы, а пожарная команда укомплектована в значительной части за счет освобожденных из плена, для которых было восстановлено нашими строителями общежитие на пожарном дворе над гаражом. В помощь уже пожилому Некрасову я назначил Юрченко, специалиста-пожарника, осво­божденного из плена. Когда же в Смоленск приехал бургомистр Калуги С. Н. Кудрявцев, долгие годы работавший там в пожарной охране и произ­ведший на меня хорошее впечатление, он был назначен начальником по­жарной охраны, а Некрасов и Юрченко остались его заместителями. Еще с осени при пожарной команде был создан отряд трубочистов. <...>

14 февраля, часа в четыре дня я обедал в столовой № 1, и ко мне подо­шла домашняя работница Васильевых, заявившая, что у них сейчас немцы производят обыск и Васильевы просят меня придти к ним. Я ответил, что я по-немецки не говорю и этот приход будет бесполезен, а напротив их квар­тиры находится их приятель — немецкий жандарм; его и нужно позвать, если у них есть какие-либо сомнения о правомерности обыска. 16 февраля ко мне пришел работавший в городской полиции Н. Ф. Алферчик и рас­сказал, что Васильевы — муж и жена — арестованы SD, причем при обыске у них нашли шоколадные конфеты, которые В. М. Васильева получала от SDв декабре 1941 года для елки, устраиваемой для городских детей; нашли и какие-то бумаги НКВД, о которых Р. П. Васильев заявил, будто бы эти бумаги я дал ему для хранения, почему SDбудет вызывать для допроса и меня. При этом Н. Ф. Алферчик предупредил меня, чтобы я на вопрос, когда и откуда я узнал об аресте Васильевых, ответил бы, что узнал от их домработницы, приходившей звать меня к Васильевым.

Действительно, утром 18 февраля 1942 года я был вызван в SDк сле­дователю Ранке, переводчиком был пленный, по национальности немец, известный под именем Карл. Ранке спрашивал меня о моей прежней работе в Советском Союзе, о принадлежности к Компартии и о связях с НКВД. На мой отрицательный ответ на два последних вопроса, Ранке заявил, что Васильев утверждает, что я был тесно связан с НКВД, иначе я не мог вы­ступать защитником по политическим делам; кроме того, я передал ему для хранения некоторые бумаги НКВД, которые мы нашли у него при обыске.

Я снова сказал, что никаких связей с НКВД у меня не было, что дело самого Васильева служит логическим подтверждением этого: ведь он был осужден за антисоветскую агитацию и отправлен в лагерь, где пробыл 2,5 года, а потом жена его обратилась ко мне, я стал хлопотать в Верхов­ном суде СССР, приговор был отменен и при новом рассмотрении оправ­дан. Если все защитники, как говорит Васильев, были связаны с НКВД, то почему же по одному и тому же делу у двух защитников получились разные результаты? Дело в умении и в способности к анализу судебных материалов.

Что же касается бумаг, обнаруженных у Васильева, то он мне их пока­зывал 3 августа 1941 года и говорил, что он их нашел в квартире какого-то работника НКВД. Бумаги эти, на мой взгляд, никакой ценности не пред­ставляют; во всяком случае, они не таковы, чтобы их прятать и просить еще кого-то принять их на хранение. Васильев лжет на меня из мести за уволь­нение его мною за мародерство с должности начальника отдела снабже­ния горуправления. Тогда Ранке спросил, когда и откуда я узнал об аресте Васильевых, на что я ответил, что узнал об этом от домашней работницы Васильевых, которую они прислали ко мне с просьбой идти на их выручку. Ранке заулыбался и сказал, что теперь он убедился, что я говорю правду. После этого он объявил перерыв допроса до следующего утра, и я ушел к себе в управление.

Часа в четыре дня в кабинет ко мне вошел очень взволнованный В. И. Мушкетов и сообщил мне, что сейчас в моей квартире SDпроизводит обыск. Я сразу же поехал домой, но к моему приезду уже все было законче­но и производившие обыск Ранке с переводчиком Карлом уже удалились. Обыску подверглись только мой письменный стол и шкаф с книгами, из которого они изъяли 3-е издание сочинений В. И. Ленина, двухтомник «Из­бранных сочинений» К. Маркса и Ф. Энгельса, «Анти-Дюринг» Ф. Энгель­са, «Вопросы ленинизма» И. В. Сталина, «Краткий курс истории ВКП(б)», а также несколько брошюр НТСНП, полученных мною осенью 1941 года от Д. Каменецкого и Н. Ф. Алферчика. Все остальное было на месте, через некоторый промежуток времени мы обнаружили пропажу наручных часов «Заря», принадлежавших моей жене и лежавших на подзеркальнике, около которого стоял Карл. Очевидно, он и украл их.

Утром 19 февраля Ранке объявил мне, что он прекращает дело в отно­шении меня, но советует мне держаться подальше от НТСНП, так как его члены — люди нехорошие. В чем это выражается, он не конкретизировал. Здесь же он просил меня прислать к нему на допрос Б. В. Базилевского,

В. А. Меландера и Г. Я. Гандзюка. Двое первых вызывались в связи с поме­щенными в газете «Рабочий путь» в один из первых дней войны заявлений научных работников Смоленска, резко осуждавших Гитлера за нападение на СССР; среди ряда подписей на этом заявлении были и подписи Бази­левского и Меландера, являвшихся профессорами Смоленского педагоги­ческого института.

Все трое ходили к Ранке 20 февраля. Б. В. Базилевский по возвращении с возмущением рассказывал, что Ранке сперва заставил его ждать минут 20, а потом позвал и, когда Базилевский шел в его комнату, закричал: «Schnellи шлепнул его по спине по шубе резиновой палкой; больно не было, сде­лан был этот удар с целью унизить его; разговор был короткий, после чего Базилевский был отпущен.

Когда я увцдел Меландера, то спросил его, что было в SD, на что Ме- ландер только смеялся. Гандзюк же ограничил свой ответ словами: «Ранке мерзавец и сволочь!» Я слышал, кажется, от Гандзюка, что Ранке был близ­ким человеком к руководителю «германского трудового фронта» Лею и пользовался в SDавторитетом.

В субботу 21 февраля вечером он в сопровождении переводчика SDЭ. Бека, пленного лейтенанта Советской армии, был сперва у В. И. Муш- кетова, которому заказал картину с видами Смоленска, а от него явился к нам, вытащил бутылку коньяка и сказал, что хочет поближе познакомиться со мной. Просидели они у нас часа два, ели квашеную капусту и огурцы, пили коньяк и чай.

Васильевы оба исчезли. По словам начальника полиции Г. К. Умнова и Н. Ф. Алферчика, их расстреляли; по словам же вышеупомянутого пере­водчика SDЭ. Бека, их отправили в Германию. Чья версия соответствовала действительности — не знаю. <...>

 

Я уже писал о собрании волостных старшин и агрономов, проводив­шемся 21 марта 1942 года в связи с передачей должности начальника Смо­ленского района от меня В. М. Бибикову. Когда мы расходились с собра­ния, при выходе из горуправления был арестован полицией главный агро­ном крейсландвиртшафта Ильин. Оказалось, что, пока шло собрание, на квартире у Ильина был арестован сотрудник этого же крейсландвиртшафта Лошадкин, которого уже несколько дней разыскивала полиция как совет­ского капитана, заброшенного сюда с какими-то заданиями, поступившего на работу и скрывшегося перед тем, как его должны были арестовать. Ока­залось, что он скрывался у своего непосредственного начальника Ильина. Теперь их арестовали обоих. Что сталось с Лошадкиным, я не знаю. Ильин же появился месяца через 3 — 4 после ареста. Освобождение его мотивиро­валось «хорошим поведением в тюрьме». Это говорил начальник городской полиции Н. Г. Сверчков. «В чем заключалось хорошее поведение?» — спро­сил я его. «Он подметал двор, выполнял другие работы», — отвечал тот. По освобождении Ильин работал в том же крейсландвиртшафте, но на мень­шей должности.