Последние месяцы 1941 года. 8

 

Выселение же в деревню, чего требует комендатура, вообще для нас непри­емлемо, ибо люди, всю жизнь проведшие в городе и не имеющие родных в деревне, обречены на медленное умирание, так как работы там для них нет и к деревенской жизни они не приспособлены. Поэтому я не считаю для себя возможным применять принудительные меры для их выселения и прошу об отмене этого распоряжения. Указал я и на эпидемию тифа, являющегося объективным подтверждением моих слов о тяжелой жизни горожан.

Денике внимательно слушал перевод моих слов Корецом и сказал, что он постарается в пределах возможного облегчить наше положение. Затем он спросил, чем я могу объяснить обилие доносов на меня, обвиняющих меня в прокоммунистических симпатиях и соответствующей им деятельности. На это я отвечал, что для того, чтобы высказаться о причинах подобных доносов, надо знать, от кого они поступают. «Они анонимные», — сказал Денике.

Тем более трудно сказать, чем вызваны эти доносы. Может быть, их писали люди, недовольные каким-либо моим действием в отношении их самих. В частности, мне пришлось удалить с работы в горуправлении ряд лиц, изобличенных во взяточничестве, в хищениях; конечно, эти люди недовольны. Возможны и доносы со стороны агентов противной сторо­ны, желающих, чтобы было больше недовольных властью, поставленной немцами, а так как я стараюсь всегда соблюдать справедливость и учиты­вать законные нужды жителей, то являюсь неподходящим для них лицом. Могут быть и еще какие-либо причины.

После этого Денике пожелал мне успеха в дальнейшей работе, и я ушел к себе.

Непосредственным результатом этой беседы была отмена выселения смолян в деревни, сокращение требований об освобождении жилых домов и вскоре и полное прекращение их. Мне же Корец впоследствии говорил, что приглашение меня к генералу Денике было вызвано представлением оберрата Рота о снятии меня с работы начальника города и района и о на­значении на мое место В. А. Ясинского, бывшего бургомистра города Ка­линина. Денике же пожелал сперва меня увидеть, и наша беседа произвела на него хорошее впечатление, почему он отверг домогательства Рота о моем увольнении. Тогда Рот придумал для Ясинского должность инспектора по гражданскому управлению, учитывая же мой неподатливый характер, ре­шили, во избежание недоразумений, город Смоленск в ведение этой ин­спекции не включать, а Смоленский район от меня изъять. <...>

С начала 1942 года в Смоленской области началось партизанское дви­жение. Основу ему положила советская воинская часть, просочившаяся во время зимнего советского наступления лесами в довольно глубокий немец­кий тыл — Демидовский, Касплянский районы в северной лесистой части области, отряды из армии Белова, зимой даже временно занявшей город Дорогобуж, — в Кардымовский и Монастырщинский районы центра обла­сти. Летом 1942 года партизанские отряды встречались уже и в Смоленском районе.

В связи с этим зимой побывал у меня начальник Касплянского райо­на Сильницкий, пленный подполковник советской армии, принявший от немцев должность начальника района. Сильницкий рассказал мне о парти­занах (кажется, я впервые от него и узнал о них), о том, что они подходят к самой Каспле, почему он просит меня дать квартиру его жене в Смоленске. Я исполнил его просьбу и дал его жене комнату в одном из домов по Мее- ровскому шоссе (улица Нахимсона). Потом я узнал, что эта жена Савицкая, артистка одного из Ленинградских театров, летом 1941 года приехавшая в гости к своим родным в Касплю, из-за начавшейся войны не смогла вые­хать из Каспли, сошлась здесь с Сильницким, назначенным начальником Касплянского района. Сильницкий большую часть времени проводил с нею в Смоленске, пока не был арестован немцами. В комендатуре мне гово­рили, что причиной ареста послужила большая растрата средств района, обнаруженная при ревизии специальным финансовым советником штаба тыловой области Mitte, который проводил ревизии и у нас. <...>

Расскажу еще о двух эпизодах, связанных с партизанским движением. В феврале месяце немцы, осуществляя карательные меры в местах, где по­бывали партизаны, в частности, в деревнях Кардымовского района, забрали в лагерь военнопленных в Смоленске всех «чужих», то есть до войны не живших здесь граждан. И вот ко мне на прием пришла женщина лет 30-35 с просьбой об освобождении из лагеря военнопленных ее мужа, забранного немцами, как чужого в одной из деревень Кардымовского района. На мои вопросы она рассказала, что до войны ее муж Алексей Николаевич Смирнов работал в Ленинграде врачом-венерологом, был членом ВКП(б). С началом войны его призвали в армию. Она, не желая расставаться с ним, тоже по­ступила санитаркой в часть, где работал муж. Под Вязьмой их часть попала в окружение, но они с мужем, чтобы избежать плена, пробрались проселка­ми в Кардымовский район и поселились в одной из деревень, где муж стал работать портным, пока его не забрали немцы. Я сказал ей, что я не вправе ходатайствовать об освобождении ее мужа, так как он ни до войны, ни те­перь никакого отношения к Смоленску не имел. Тогда она стала так сильно плакать, что я не выдержал и обещал просить комендатуру об освобожде­нии ее мужа, но предупредил ее, чтобы она больше никому не говорила, что ее муж состоял в Коммунистической партии. Через дня три после этого она снова пришла ко мне, но не плачущая, а радостная, так как привела с собой мужа, отпущенного по моему ходатайству из лагеря. Я назначил его врачом в городскую венерологическую больницу, предоставил им комнату в одном из домов по Музейной (Краснознаменной) улице. <...>

 

Второй эпизод имеет другой характер. В апреле 1942 года новый на­чальник городской полиции Н. Г. Сверчков, будучи у меня по каким-то делам, уходя сказал: «Да, Б. Г., вашего знакомого мы задержали еще на пару дней, так как он обещал нам выявить среди арестованных партизан, а после этого отпустим его». Для меня это заявление было совершенно непонятно, и я спросил Сверчкова, в чем дело, о каком моем знакомом идет речь. «О Ковалькове», — отвечал Сверчков и пояснил, что он работал секрета­рем волостного управления в северной части Смоленского района (какой волости — не помню), был арестован за хранение оружия без разрешения, при допросе показал, что он мне знаком, и взялся выполнить работу про­вокатора по разоблачению партизан среди арестованных по подозрению в принадлежности к партизанам.