Эрман Банюльс. 8

Нас окружали камеры Марка на штати­вах — “хассельблады” и “лейки”, которые больше никого уже не прославят, и мы были не в состоянии ни говорить, ни коммен­тировать, ни слушать друг друга. Каждый вспоминал своего Мар­ка, наши предрождественские посиделки еще в лицейскую по­ру; каждый молча переживал эту драму, взвешивая последствия и жалея себя любимого.


За двадцать лет дружбы нам, конечно, приходилось терять близких — родителей Жан-Клода, сестру Марлен, подругу Люка, мою собаку, т- но никогда вот так
всем вместе... Всякий раз то ли из стыдливости, то ли просто в силу обстоятельств, мы пережи­вали утрату каждый по отдельности. И при этом знали, что, ес­ли станет совсем невмоготу, мы всегда сможем найти поддерж­ку. Но теперь наше общее переживание только умножало боль, усиливало ощущение пустоты.

Я чувствовал, что трое моих друзей сейчас как будто обожже­ны изнутри вместе с красным “ягуаром”, только что промельк­нувшим на экране телевизора, и что мысленно они повторяют ту же фразу, что и я: “Когда теряешь все, обретаешь себя”. Каждому из нас Марк говорил это в самые тяжелые минуты жизни — он, который никогда ни в чем не нуждался и жил в полном согласии с самим собой. Неудачи в любви, незадачи в постели, духовный кризис и денежные проблемы — все, что было рутиной нашей жизни, совершенно не трогало его. Если он хватался за сердце, то лишь для того, чтобы достать бумажник. Чтобы “выручить” нас, как он говорил, ведь мы были единственными на всем свете, кто терпел его. И, может быть, единственными, кто его любил.

Мог ли кто-нибудь предположить, что эта его излюблен­ная фраза так скоро получит подтверждение? И что, потеряв Марка, мы меньше чем через неделю обретем себя?

                                                                    ***

Марлен позвонила в Шеврёз и предупредила сиделку, чтобы Жажа ни в коем случае не смотрела телевизор и не узнала о смерти своего сына, как мы, — из новостей.